Я очень-очень переживаю за матчасть, но надеюсь, что все прошло гладенько (или хотя бы с мелкими сучками).

Особую благодарность за помощь в поцелуе выражаю @leaxan, которая проводила свой ручной контроль по каждому шагу :D

Мне кажется, Макс здесь вышла очень характерной – отчаяние меняет людей.

Люблю вас всех!

Инсайд.

с:

====== XIV. Salute. ======

Меня перемололо сансаровым колесом, меня в землю вдавило по самое не хочу, я же не улыбаюсь, а вздрагиваю лицом, что мне толку от этих «давай позвоним врачу», я и так под завязку — уколы, таблеток горсть, а меня всё равно душит кашель, бросает в жар, если ты не уверен, что выдержишь, лучше брось, а не то тебя вырубит первый прямой удар.

Хлое снится Рейчел: обнаженная, она стоит, объятая огнем, и страшные, мучительные крики доносятся до Прайс сквозь кроваво-красные языки пламени; кожа плавится и горит, слезает струпьями, покрывается волдырями; Хлоя просыпается на мокрых от пота простынях.

Но на ее губах лишь пепел — такой же легкий и хрупкий, как Макс; только тронь — рассыпется, растает, растворится.

Если бы поцелуй был сладким и манящим, то стало бы легче — может, даже в разы; но он был терпким и горьким, наполненным отчаянной мольбой.

Закутавшись в плед и дрожащими от озноба пальцами держа дымящуюся сигарету, Хлоя думает, что если это способ попросить прощения, то это херовый способ.

Ее лихорадит так сильно, что мир перед глазами плывет, рассыпаясь на миллионы атомов, при приступе кашля собираясь вновь, и снова — молекулы, молекулы, молекулы.

Почему-то на ум приходит странная мысль, пахнущая войной: Макс ей не враг, Макс — просто ребенок, у которого ничего нет, как, собственно, и у нее самой. Хлоя отметает эту мысль, но пустота в душе никак не хочет заполняться — она сама состоит из работы и разговоров-однодневок: Джастин, Истер, Чейз.

А Макс, наверное, одиноко.

Можно ли оправдывать злость одиночеством?

Хлоя вспоминает время, когда ей хотелось исчезнуть в бессмысленных толпах людей, захлебываясь воздухом в крошечных просветах между ними: наверное, это худшее время в ее жизни, когда рядом не было никого, кроме бутылки виски, сигарет, баров, татуировок и женщин на одну ночь.

Наверное, врач так не может себя вести.

Но она вела.

Когда тебе девятнадцать, мир кажется другим, нежели когда тебе двадцать семь — и у тебя не жизнь, а какой-то сплошной несчастный случай.

В горле чешется, и Хлоя вновь заходится в кашле.

Прыжки веры ей всегда удавались с легкостью — глянь да посмотри, поставь все на карту, это же не компьютерная игра типа Варкрафта, просто так складывается: тяжелая броня — в сторону, жизнь — в карточный домик, и от этого ее фирменного взгляда все вокруг трещит и плавится.

Да только нужен ли кому этот ее фирменный взгляд, если дома никто не ждет, кроме пустого кофейника и занавески из цветных стикеров?

Хлоя думает, что после всей этой истории она мертвец. Ну, или хотя бы распятый на кресте Иисус, сжимающий в руках фотографию Кейт Марш.

А на деле она просто последний дурак (здесь не хватает красивой карты таро, думает она, да, безумно не хватает).

Так было с Рейчел: сережки-бабочки, солнце, пляшущее в волосах, медовые глаза и вот это вот ее последнее сказанное Хлое с любовью: «Ну, давай же, давай сбежим, рука об руку, ты и я?», а потом — все, пустота, прыжок веры закончился обрывом, фотографии на столе, пустые смс-ки, пустота в душе и взрыв первородной звезды, унесший ту Хлою. Будто бы земная ось разом, не выдержав, вздрогнула и сместилась, завалившись набок; лицом в землю, ладонями об асфальт, больно — и трещит, раскалывается надвое сломанный сталью позвоночник.

И не срастается.

Хлоя винила во всем других — миссис-и-мистера-Эмбер, проклятую Аркадию, да даже нескольких общих знакомых: это вы виноваты, кричала она, это вы во всем виноваты, если бы не вы, она была бы здесь, со мной!

«Такие, как Рейчел, умирают быстрее, чем такие, как ты», — это сказал дилер, которого Эмбер когда-то обвивала своими длинными ногами и просила не прекращать.

Так может, в прозрачной и нелюдимой Колфилд жизни больше, чем в сгоревшей Рейчел?

Она не знает.

Но как насчет еще одного крошечного шанса, Макс?

Наугад с козырей — и сорвать ва-банк?

Хлоя засыпает.

*

Макс возвращается, просто потому что такие, как она, после глупостей всегда прибегают снова; приходит к ней под вечер, долго мнется у двери, а потом робко нажимает на кнопку звонка, и Хлоя подскакивает от неожиданности, но все же плетется ко входу.

Колфилд приносит апельсины — большие оранжевые шары — и огромный мешок таблеток; мямлит что-то про самочувствие и лечение и проходит в квартиру, даже не спросив у Прайс разрешения.

Хлоя молча отодвигается в сторону, пропуская пахнущую морозом студентку, и закрывает дверь, обещая себе завтра же отключить дверной звонок, домофон и все телефоны в квартире. (Да кого она обманывает, она даже не знает, можно ли вообще отключить это все.)

Говорить медику больно, дышать еще больнее, а от мысли, что придется ухаживать за непрошеными гостями, ей и вовсе становится дурно, поэтому Хлоя салютует Макс и скрывается в душе под ее гневные крики, что с такой температурой этого делать ну никак нельзя.

Средний палец Прайс становится ответом на все последующие вопросы.

Остатки суточного сна с трудом смываются с Хлои даже после почти литра абрикосового геля, но она не сдается; и Макс, хозяйничающая на кухне, кривится от приторно-сладкого запаха.

Едва Хлоя выходит, замотанная в огромное зеленое полотенце, как Колфилд кидается к ней с таблетками.

— Да, мамочка. — Хлоя закатывает глаза и послушно принимает все лекарства.

— И вот еще спрей! — гордо сообщает Макс, протягивая ей цветной ингалятор. — С анестетиком!

Если бы над головой кардиохирурга была шкала терпения, то сейчас она бы, скорее всего, разбилась: Колфилд не терпящим возражения голосом заявляет, что ей нужно побрызгать горло максимально сильно, и Прайс, сдерживая желание отвесить студентке подзатыльник, послушно нажимает на кнопку флакона несколько раз.

Горло отпускает моментально.

— Колфилд, серьезно, это лучший предмет, который мне запихивали в глотку, — почти нормальным голосом говорит она.

Макс улыбается и ставит перед ней чашку кофе и сэндвичи; Хлоя вспоминает, что да, когда-то в ее холодильнике были продукты, но это «когда-то» было три недели назад.

— Откуда ты все это взяла?

— Купила, — фыркает Макс. — Папа говорил, что у деловых людей нет времени поесть. Кстати, я не знала, какой шоколад Вы любите, поэтому купила все три разных.

Молочная, белая и горькая плитки в ярких обертках веером ложатся перед Прайс, и та чувствует, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

— Колфилд, позволь уточнить: вчера ты целуешь меня...

— Позавчера.

— Что?

— Позавчера, — повторяет Макс. — Я была у Вас позавчера.

— Это я двое суток спала? — Хлоя дергается. — Дерьмо.

Студентка осторожно кивает.

— И что же поспособствовало твоему возвращению в мою обитель после позорного бегства, юный Ромео? — Хлоя тянется к сигаретам, достает одну из мятой пачки и прикуривает от валяющейся рядом спички. — Хотя ты, скорее, Джульетта.

Первая затяжка оборачивается для нее кашлем и укоризненным взглядом Макс, который, впрочем, быстро сменяется смущенным румянцем.

— Почему Вы меня не прогоняете?

Хлоя поджимает под себя ноги и, сидя на мягком низком стуле, внимательно смотрит на Макс.

— Ты принесла мне еду и лекарства. Кто ж от такого откажется?

— Вы, — не раздумывая отвечает Макс. — Вы бы не пустили меня, если бы не были уверены, что я не буду отягощать Вас.

— А ты будешь?

Хлое опять кажется, что они ведут два диалога — один здесь, пустой и глупый, а второй — ментальный, наполненный важным для них обеих смыслом.

— Нет, не буду.