Прайс закатывает глаза.

— Допустим, мне стало тебя жалко, — говорит она. — Или я решила дать тебе шанс исправиться.

Серые глаза Макс вспыхивают надеждой, и от этого света в груди Хлои теплеет.

Колфилд кажется такой укоризненно-простой: розовая футболка с ланью, серые джинсы на тонком ремешке, чудной клетчатый кардиган сверху и воронье гнездо на голове; Хлоя думает, что в ее возрасте носила радугу в волосах и проколотый язык, которого шугались даже другие студенты, а не вот это все.

— Простите меня, — говорит Макс, и голос ее дрожит. — Я не считаю, что Вы причастны к Кейт... Вы сделали все, что могли.

Не все, думает Прайс, если бы сделала все, она была бы жива.

Синдром спасителя — так, кажется, это называется в медицине; но никто никогда не может спасти сразу всех.

Хлоя вот не смогла.

Слова-иголки, фразы-ножи, стальные диски меж позвоночника — да кому это все вообще надо, думает Прайс, в ее возрасте такое проглатывают и забывают, захоранивают внутри себя.

— Ты так извинялась? — Хлоя вздергивает бровь. — Поцелуем?

Макс вспыхивает.

— Нет!

Хлоя с наслаждением откидывается на спинку стула.

— А что тогда это было?

Колфилд пытается спрятаться за волосами, но они у нее слишком короткие и взъерошенные, поэтому она только выглядит еще нелепее.

— Все, что происходит, — моя вина. — Хлоя чувствует, как Макс с трудом подбирает слова, стараясь не встречаться с ней взглядами. — Я думала об этом все это время. Вы, наверное, знаете, каково это — винить себя в том, что ты просто существуешь.

Прайс кивает; Макс садится рядом с ней, ломкая и хрупкая, того и гляди порвется, и кладет руки на стол.

И вся злость схлынывает, отпускает, исчезает; вся ее злость на пьяную, кричащую Колфилд пропадает, оставляя за собой колкие песчинки; и Хлое кажется, что она босыми пятками бежит по холодному песку в надежде найти морские волны, но воды нет.

Хлоя ее не прощает, но чувствует, как что-то, что мешало сделать полный вдох, отступает; и воздух, пронизанный электричеством, заканчивается. На кухне становится легче дышать, и Прайс понимает, что, наверное, она не хочет говорить о поцелуе.

В девятнадцать совершать глупости простительно даже молодому врачу.

Кардиохирург с улыбкой вспоминает, как когда-то Джастин рассказывал ей о безнадежно влюбленной в него пациентке: людям, которым спасли жизнь, взамен нечего предложить, кроме самих себя, вот они и вручают свое сердце врачу, мол, делай с ним, что хочешь.

Кажется, Уильямс потом женился именно на ней.

Жаль, что они развелись, думает Хлоя, прекрасная, наверное, была пара, да только Джасу не это нужно, он свободная пташка с открытым сердцем, всех спасу, всем помогу, а в награду мне, пожалуйста, ящик ледяного пива и третий PlayStation.

Макс говорит что-то еще о чувстве вины, но Хлоя ее не слушает: все слова давно сказаны и никому не нужны, и Колфилд, улавливая ее настроение, потихоньку замолкает.

Хлоя все же закуривает — медленно, с наслаждением, и смотрит на увешанное стикерами окно в россыпи почти пустых цветных листочков.

— ...соленую карамель?

Макс, кажется, больше не просит прощения, и Прайс пытается включиться в разговор.

— А?

— Я спросила, любите ли Вы соленую карамель, — повторяет Макс.

— Не пробовала, — признается Хлоя, разворачивая молочную плитку шоколада. — Но я люблю карамельный поп-корн в кинотеатрах.

— Потому что там — он особенный! — заканчивает студентка. — Такой горячий, сладкий, воздушный... И пахнет солнцем! И стоит десятку, — грустно добавляет она.

— Разве это много? — Прайс вгрызается в шоколад, даже не разламывая его на куски.

— Когда твоя стипендия меньше тысячи*, то да, — вздыхает Макс. — Но мой университет покрывает мне почти всю стоимость обучения*, поэтому мои родители, можно сказать, в выгоде.

— Ну да, — фыркает Хлоя. — Помнится, свою тысячу я пропивала в ближайшем баре в первый же день, только не говори никому.

— А остальной месяц?

— Я сидела на шее у своей соседки по общежитию — ее мать постоянно присылала посылки из Дублина с мясными рулетами. — Кардиохирург смеется. — Я делала ей домашку по анатомии, а она кормила меня.

— Боже, какой ужас. — Макс притворно прижимает ладони ко рту. — Но благодаря тому, что я Ваш ассистент, я получаю еще и прибавку!

— О, я тоже ассистировала наркодилеру, когда перевозила мет через границу, — серьезно заявляет Прайс. — Так что я в выигрыше!

— Это не считается! Это нелегально! Да и потом, наркокурьеры никогда не говорят о таком! — возмущенно отвечает студентка. — Так что дилер из Вас не очень.

— Ладно-ладно, Колфилд, ты меня раскусила, — прищуривается Хлоя. — Я тоже работала на кафедре; разделывала сердца там, все дела.

— Вы и сейчас их неплохо разделываете, — не удерживается Макс.

Они разговаривают о ерунде: Прайс делится воспоминаниями, приоткрывая завесу тайны, Макс пытается уследить за спешащими мыслями кардиохирурга, поддакивает или смеется, рассказывает о людях и о фотографиях; на старом телефоне, с трудом прогружающем страницы, показывает свой сайт — доверие за доверие; и они медленно перемещаются в комнату, где Хлоя поспешно ныряет под одеяло — ее все еще сильно знобит.

Макс выходит за очередной порцией кофе и шоколада, а когда возвращается, видит, что Прайс спит — совсем не так, как несколько дней назад в ординаторской, а по-другому: спокойно, размеренно, ровно; и на ее лице нет ни капельки тревоги или напряжения, только глубокий, умиротворенный сон.

Колфилд любуется ей: тонкий изгиб губ, родинка на щеке, длинные ресницы и острые перья синих волос; сейчас Макс впервые замечает и татуировку на руке, постоянно закрытую длинными рукавами, — причудливое переплетение алых лент и зеленых стеблей с раскрытыми бутонами гибискуса в окружении синих бабочек. Думает, что, наверное, было больно набивать подобное, но это определенно того стоило.

Поддавшись внутреннему порыву, Макс наклоняется и касается губами лба Хлои — кожа горячая, но не раскаленная, — и та улыбается во сне.

Макс уходит, неслышно прикрыв за собой дверь, и убеждается, что замок щелкнул, оставив ее в уверенности, что Прайс никто не побеспокоит.

*

Время для Хлои летит так быстро, что она едва замечает свою болезнь: в пятницу Макс навещает ее и приносит шоколад, а уже в среду они обе снова сидят над новыми папками, по-прежнему делая вид, что ничего не случилось.

Уставшая после плановой пересадки Прайс литрами пьет черный кофе со сливками и заполняет карты практики одну за другой, грустно думая, что из шести подопечных осталось только четверо. Спустя почти полтора месяца работы в больнице приходит время выдать первые отчеты их университетскому куратору, и Хлоя, угрохав пару часов на чтение характеристик, подводит итоги, выводя оценки: грустная тройка у Джульет, заслуженная четверка у Стэф, размашистая пять у Прескотта (Прайс нечаянно ставит кляксу на хвостике, превращая пятерку в тройку). Затем она твердой рукой вычерчивает высший балл Макс.

— Я бы поставила тебе «два», но за последнюю неделю ты сделала всю мою работу, поэтому так, — улыбается она.

Макс благодарно смотрит на нее — Прайс, сама того не ведая, помогла студентке сохранить крошечную стипендию.

Кабинет залит солнцем — оно путается в синих волосах Хлои, танцуя танго в длинной челке, слепит глаза и согревает. Макс люто хочется весны — март обещает наступить через две недели, и сиэтловская температура наконец переходит из «минуса» в «плюс». И Хлоя — все еще чертова Хлоя — наконец позволяет ей хотя бы просто существовать с ней в одной вселенной.

Сама Прайс нежится на горячем полу, засунув карандашик за ухо и сжимая между зубов незажженную сигарету — едва слышное похрустывание табака в бумаге ее успокаивает.

— В следующий четверг ты будешь без меня, — говорит Прайс. — Мне обещали подогнать отличный набор для стернотомии, пойду проверять. Там должен быть клевый хиркостюм твоего размера, так что могу принести, если ты еще не купила.