— Мисс Колфилд, — Чейз поворачивается к ней, — Вам разве давали слово? Или Вы решили, что работа секретарем дает Вам право голоса? Или, возможно, Вы желаете выйти вон вслед за такими же никчемными студентами, как и Вы?
— Виктория! — В голосе Прайс звенит сталь. — Хватит.
Но Чейз ее не слышит; и каждое слово Хлои бисером рассыпается по полу, отскакивает и забирается в самые дальние углы: захочешь — не достанешь.
Макс смотрит Виктории прямо в глаза и внезапно видит в них боль — острая и тяжелая, словно осколки фарфора, она покоится на самой глубине темно-карих глаз.
— Наверное, тяжело любить такого, как Прескотт, — непроизвольно вырывается у нее.
Хлоя, все еще стоящая за спиной Макс, поднимает бровь, не в силах поверить в услышанное, а потом одними губами (но студентка все равно понимает) произносит: «Охренеть».
Виктория замирает так напряженно, что у Макс мелькает мысль о том, что даже ее собственное сердце сейчас не выстукивает ударов.
— Мисс Колфилд, — вкрадчиво-тихо проговаривает Чейз, — возьмите отпуск вместе с доктором Прайс. В том числе и в Вашем учебном заведении.
— Хотите подать ходатайство о моем отчислении? — спрашивает Макс.
— Хочу дать тебе время подумать о своей будущей профессии, — скалится Виктория. — Врачи не могут так себя вести.
— А держать у себя интерна-наркомана в реанимации — могут? — не удерживается Колфилд.
— Макс! — Хлоя кладет ей руку на плечо. — Т-ш-ш...
Но если Колфилд хочет что-то сказать — она скажет.
Ведь сейчас ей, по сути, нечего терять.
И, теряясь в нереальности происходящего, поджигая действительность со всех сторон, ощущая горький вкус во рту, она говорит:
— Хотите испортить мне обучение в университете, доктор Чейз? Или продлить мне практику еще на три месяца? — Она с вызовом смотрит на заведующую. — Не получится, — улыбается Колфилд, подходя вплотную к Чейз. — Просто потому, что хуже уже некуда.
— Прекрасно, — отвечает Виктория, и Макс чувствует, что та пытается сохранить остатки самообладания. — Я не желаю видеть Вас обеих до марта. И да, доктор Прайс... Благодаря отсутствию Вашей профессиональной компетенции и нежеланию оперировать сегодня многие умрут.
А в следующую секунду Макс встает между Чейз, прижавшейся к стене, и Хлоей, готовой ее разорвать.
— Ты сама, блядь, меня отстранила! — Неистовый крик Прайс заставляет стекла вздрогнуть. — Ты, блядь, сама это сделала! А теперь упрекаешь меня в том, что я не смогу кого-то спасти?! Да как ты смеешь?!
Макс никогда не видела Хлою настолько взбешенной: она вся вытянута и скручена в тугую спираль, под фарфоровой кожей бешено пульсируют вены, вечно похмельно-сухие губы едва заметно подрагивают; Макс кажется, что каждый сантиметр кожи Прайс насыщен электричеством: только коснись — ударит; и раскаленные добела слова срываются с губ, сжигая окружающее пространство.
Чейз скукоживается у стены, растворяется, разваливается на тысячи крошечных атомов.
Гигантские торнадо в яростно прищуренных сапфировых глазах Прайс разрывают Викторию на куски; и даже ее волосы, всегда взъерошенные и легкие, обретают обостренную сталь перьев.
— Как ты смеешь?
Острота хирургических ножей — ничто по сравнению с голосом Хлои, и Виктория — поставленная на место, сдвинутая с пьедестала, скрюченная и изломанная, шепчет что-то вроде: «Прости, я сказала глупость».
Макс осторожно касается кончиками пальцев ключиц Прайс и со всей нежностью, на которую способна, шепчет:
— Хлоя.
Кардиохирург делает шаг назад, и ее кулаки разжимаются; Макс едва слышно ахает: лунки из-под ногтей все-таки оставили крошечные капельки крови на ладонях медика.
— Я вернусь пятого, — цедит Хлоя. — Кажется, именно столько дней отпуска я заработала? Я позвоню Фангед из Северной Клиники, она меня подменит. Уйди вон отсюда, Виктория.
Когда Чейз вылетает из кабинета, Хлоя устало опускается в кресло, с минуту думает, а потом подходит к шкафу и достает оттуда бережно повешенный перед ужином халат.
— Прости, что втянула тебя в это, — устало говорит она, и Макс понимает, что Прайс разговаривает с ней. — Спорить с Чейз бесполезно, но спасибо, что попыталась.
Студентка пожимает плечами и улыбается, мол, ангел-хранитель из меня никакой, но я стараюсь.
— Ну что, куда теперь? — спрашивает Макс, складывая халат в прочный черный пакет и запихивая его в сумку. — Вам нужен лед, доктор Прайс, — добавляет она, глядя на уже вовсю цветущий алым синяк Хлои. — И обезболивающие. Может быть, зайдем к Уильямсу?
— Захвати-ка и мой. — Прайс перебрасывает ей теплую ткань. — Нет, думаю, Джастина сейчас лучше не трогать. Поехали домой. — И добавляет: — Ко мне.
*Оригинал: «God save us everyone. Will we burn inside the fires of a thousand suns?» — строчка из песни Linkin Park — «The Catalyst»; эта же строчка является цитатой из Библии.
Комментарий к
XVI
. Aeternum. Part 1. Здесь очень много всего будет.
Во-первых, это первый раз, когда количество “ждущих продолжения” стало больше сотни! (А именно, в этот момент +110 на предыдущей главе). Поэтому СПАСИБО, СПАСИБО, СПАСИБО!
Во-вторых, лучи тепла @Fanged, которая поддерживала меня, как никто другой (и кстати с ней очень клево сидеть, пить кофе и болтать о пустяках, фикбук сводит людей, да!).
В-третьих, огромная благодарность @leaxan, которая внимательно следит за уровнем ангста в моей крови, чтобы я не написала лишнего. :D
В-четвертых, объятия @a-oleniy за потрясающий рисунок! :3
Ну и свою бету я люблю всем сердцем, да. Она у меня божественная.
Моя температура все еще держится, но я стараюсь держать ритм и радовать вас новыми главами. Вы у меня такие солнышки. :333
Спасибо вам за комментарии – именно они направляют меня и мотивируют. :3
Люблю вас!
====== XVI. Aeternum. Part 2. ======
Комментарий к
XVI
. Aeternum. Part 2. И пусть ваши сердечки задрожат.
но ты люби и в порыве страсти зови любимым своим поэтом. сложи меня полностью, будто пазл (с ума не сойди на участках с небом), чтоб не спалили, что я в разрезе такой уродливый. селяви, искать ответы на сложный ребус никто не любит.
но ты люби.
Макс просыпается в чужой мятой, мягкой, иссиня-черной футболке и долго не может вспомнить, где находится.
Хрустящие простыни, мягкая подушка, пуховое одеяло и разбросанные по полу цветные стикеры.
Крошечные лучики солнца, пробивающиеся сквозь плотные бумажные жалюзи.
Две кружки с недопитым кофе на прикроватном столике, разбросанные листки ежедневника, ворох одежды.
Макс поворачивает голову и видит россыпь синих прядей.
В груди загорается огонь.
*
Как все это случается, ни одна из них не знает. Макс просто сидит на кухне, переодевшись в безразмерную Хлоину футболку, поджав под себя голые ноги, и пьет третий по счету кофе; Прайс рассказывает про Чейз, активно жестикулирует, не может усидеть на месте: осознание отстранения от работы (пусть и повернутое так, словно она сама ушла) медленно приходит к ней.
А потом Хлоя целует ее так жадно, так жарко, так отчаянно-исступленно прижимая к себе, что Макс, задохнувшись, превращает ее в воздух.
Кажется, кухонный разговор переходит в переплетение пальцев, ладонь в ладонь, плечо к плечу; становится жарко, и Хлоя первая скидывает толстовку, оставаясь в майке, обнажающей хрупкие плечи с выпирающими косточками, превращается в тонкую и ломкую девочку-подростка с ворохом синих волос; притягивает к себе Макс, и они как-то неловко — совсем неловко — падают на пол.
У Хлои сильные руки и тонкие пальцы, забирающиеся в волосы Макс; и то, что происходит между ними сейчас, выходит за все рамки приличия, представления об этике; но им обеим наплевать, потому что Хлоя просто прижимает к себе Колфилд так сильно, что та теряет способность мыслить.
Прайс это нужно, Прайс это чертовски необходимо: овладеть, сделать своей, оставить след, сказать «спасибо» без слов, Прайс просто хочет несколько минут не думать, забыться, раствориться.