— Неправильная дорога, — говорит ей Истер за чашкой теплого молока с медом рано утром, — это все — неправильная дорога, она не приведет тебя к звездам; ради бога, что ты делаешь, Прайс? Ты же не вытянешь себя потом, не столкнешь с облака, на котором сидишь, свесив ноги. Ты же не бог, чтобы учить хромого ходить без трости; так зачем тебе она? Будет больно, Прайс, послушай меня, Прайс, постой!

Каждый платит по счетам, думает Хлоя. Кто меня поставил себе в вину?

Она уже задохнулась этим миром, а мир скукожил и сжал ей сердце, уронил на нее крест; врачи ведь не верят в бога, а если бы верили, то Прайс рассмеялась бы ему в лицо — коматозная полулюбовь, что ждет ее уже полгода, слишком быстро становится безнадежно-глупой.

Она и светом задохнулась — медицински-холодным, бестеневым светом; и болью тоже — янтарно-острой, до тошноты приторной и крепкой; так что ей, по сути, даже терять нечего.

В ее жизни нет места словам — только остро заточенной медицинской стали, которой она ловко орудует, когда вскрывает чужие грудные клетки, выпуская оттуда зараженных чумой птиц.

Макс все еще что-то говорит, но в огромном перечне операций по спасению сердец кардиохирург не видит своей.

И тогда Хлоя тянет золотые нити, выходящие из ее солнечного сплетения, подходит к Макс — безумно-странной, растрепанной, но такой живой Макс — и молча прижимает ее к себе.

— Чертова комета, ворвавшаяся в душу без спроса. — Хлоя гладит ее по волосам.

— Останьтесь со мной, — шепчет Колфилд в ее белый, пахнущий лекарствами халат. — Останьтесь со мной, даже если пора идти.

Хлоя кивает; и журавлик, сделанный Макс, высовывает острый клюв из ее рюкзака.

*

Большой ежедневник в черном переплете, сменив блокнот, заполняется буквами и цифрами — распорядком дня Прайс.

Опасающаяся спугнуть тонкое доверие между собой и кардиохирургом, Макс делает то, что людям, подобным ей, удается лучше всего: она становится тенью.

Важной деталью.

Незримым ангелом-хранителем, стоящим за спиной.

И Хлоя, чувствуя это, подпускает Макс к себе еще ближе.

Макс больше не возится с бумагами. Весь ее рабочий день состоит из контакта с каждой частичкой Хлои: она составляет плановые графики ее операций, сверяет карты пациентов, проверяет исправность оборудования, по сотне раз в день отвечает на звонки из других блоков. Макс — человек-многозадачность, сосредоточенная и тихая, и со стороны кажется, что Хлоя выбрала себе в ангелы-хранители кого-то явно совсем не подходящего ей, но стоит Колфилд открыть рот и твердо осечь: «Доктор Прайс решила, что будет так», как все вопросы отпадают сами собой.

Когда Хлоя злится, она всегда бьет ладонями о стеклянную столешницу, и Макс боится, что она поранит хрупкие пальцы; поэтому накрывает стол мягкой силиконовой подставкой, а под нее подкладывает нужные бумаги: список всех телефонов больницы, краткое расписание на день или просто цветной стикер с важным вопросом.

Если Прайс холодно, Макс касается ее замерзших плеч своими всегда горячими ладонями и застывает на несколько секунд; и в такие моменты вся тяжесть и боль уходит из Хлои, и она опадает, расслабляется, закрывает глаза, подставляя Колфилд щеку для легкого касания губ.

Если Хлоя уходит на операцию, то Колфилд не покидает оперблок до момента, когда дверь не закроется изнутри и Прайс не кивнет ей сквозь стеклянную перегородку, мол, все в порядке; тогда Макс бежит обедать, наскоро проглатывает сэндвич, салат и кофе, потом заскакивает к Джастину, забирает анализы Рейчел, относит их в кабинет Прайс и в собственном ежедневнике отмечает новую точку на графиках. Макс становится личным монитором отслеживания ее здоровья.

Рейчел.

Неприятный осадок на сердце студентки, облако, которое может затмить солнце, бессознательная, живая, детская ревность.

Рейчел.

Макс так и не решается спросить, кем она была или есть для Хлои; Макс даже ни разу не подходила к ее палате; Макс боится произносить это имя.

Макс знает: когда Рейчел очнется, все станет по-другому.

Джастин ловит ее под локоть в коридоре приемки и, насвистывая песенку, заводит к себе в кабинет, мол, Колфилд, пойдем передохнем.

Она радуется каждой минутке с ним — солнышко в груди снова переливается всеми оттенками золота и греет, когда Уильямс улыбается и подает огромную кружку чая с молоком.

— Ты отлично справляешься, Макс! — искренне говорит он ей, усаживаясь на диван. — Я никогда тебя не спрашивал, но куда ты хочешь пойти дальше, после общей программы?

Макс теряется, тушуется, смущенно прикрывает глаза и одними губами произносит:

— Я бы хотела продолжить работать с доктором Прайс, если она позволит.

— Кардиохирургия, значит? — Джастин смотрит на нее из-под своих очков-половинок. — Хлоя может помочь тебе в этом, если ты поговоришь с ней.

— Обязательно поговорю, — улыбается Макс. — Думаю, после праздника мне удастся застать ее в хорошем настроении. Сейчас она немного... хм... нервная.

Нервная — слабо сказано, думает Колфилд, вспоминая, как вчера ее куратор чуть не вгрызлась Чейз в горло за очередное замечание по поводу цвета волос. Макс уже думала звать на помощь: Прайс на голову выше и порядком сильнее Виктории.

Градус отношений между заведующей отделением кардиологии и самим кардиохирургом достиг своего пика — Чейз, пытавшаяся повлиять на Хлою с помощью дополнительной работы, получила стеклянной дверью по носу и средний палец в спину; Прайс, работавшая уже четверо суток, — еще два ночных дежурства в подарок.

Макс думает, что они словно не наигравшиеся в песочнице дети, дерущиеся за управление машинкой.

Они разговаривают с Джастином по пустякам; неожиданно Уильямс приносит ей чистые кассеты к фотоаппарату; говорит, когда-то жена занималась подобным коллекционированием, но плюнула на это дело; обещает принести толстую, прочную гофру и поискать ремешок. Макс делится работой с трудными пациентами, рассказывает о выставках, что хотела бы посетить, и об Уоррене, который с радостью составил бы компанию Джастину за игрой в PlayStation.

Когда Макс встает, сердечно благодарит за чай и собирается выходить из кабинета, Джастин тихонько произносит:

— У тебя с ней все сложится. И если кто-то там, наверху, действительно хранит каждого из вас, то вы не сгорите.

— Не знала, что Вы читаете Библию, — удивляется Колфилд.

— Я слушаю Linkin Park*. — Джастин прячет улыбку.

Макс закрывает за собой дверь, а затем берет ручку и записывает слова Уильямса в ежедневник: интуиция подсказывает ей, что эти слова имели совсем другой подтекст.

А потом Хлоя Прайс делает то, чего от нее никто не ожидает, и работа Макс как ангела-хранителя ставится под угрозу.

*

Двадцатое февраля, аномальный снегопад, заледеневшие улицы и тридцать четыре серьезные аварии по городу.

Прайс пытается решить задачку: сколько нужно грамм кофеина, если в пять пятнадцать утра ее вызвали на операцию, сейчас семь часов вечера, а впереди еще три внеплановые?

Макс входит в ее кабинет без стука, и Хлоя мельком думает, что вот оно как бывает — все стучатся, а Колфилд нет.

Колфилд у нее особенная.

Своя.

Прайс улыбается этой мысли.

Макс кладет перед ней сменный хиркостюм, за которым заботливо съездила к ней домой, и чистую футболку, которую, видимо, тоже решила прихватить; ставит чашку с горячим кофе и контейнер с вафлями.

К ней домой.

Когда Прайс стала давать Макс ключи, чтобы та смогла ездить к ней домой? Кажется, после того, как оставила в квартире чехол с вычищенным халатом, свой рюкзак, свой телефон, сменную одежду и вдобавок не была уверена, что закрыла дверь. Вопрос о своей внимательности в тот день Хлоя поднимать не стала, поэтому молча протянула Макс ключи с ярким брелоком и, объяснив, что где лежит, отправила ту к себе.

Макс всегда все делает правильно. Она ставит помещение на проветривание, чтобы избавиться от кислого запаха сна, выносит мусор, заправляет постель и — Хлоя ведь об этом не знает — примеряет перед большим зеркалом ее халат.