Макс качает головой:
— Боюсь, его уже не спасти.
Хлоя резко поворачивается, но Макс уже прячет обломки обратно; и Прайс только скользит по ней своим внимательным взглядом да поджимает губы.
— Я в порядке, — сообщает Колфилд ее спине, решив, что сломанный полароид — только вина ее самой, нечего было таскать без чехла. Это все равно что оперировать человека руками без перчаток!
Джастин прощается с ними на парковке — ему еще нужно вернуться в клинику, и Хлоя остается с Макс наедине.
— Подбросить? — Прайс достает сигарету, но не зажигает ее.
— Нет, мне еще нужно заскочить в пару мест, — извиняется Макс. — До завтра, доктор Прайс.
— Эй, мы же не в больнице. — В глазах кардиохирурга отражается вечернее небо. — Просто Хлоя. — Она кривится. — Иначе я буду звать тебя «Максин» и наслаждаться тем, как тебя дергает каждый раз.
Студентка улыбается.
— До завтра, просто Хлоя. — Колфилд отворачивается, чтобы уйти, но Прайс внезапно хватает ее за руку, разворачивая обратно к себе.
На секунду их взгляды пересекаются, рождая сумеречное море: томно-сапфировый оттенок глаз Хлои и призрачно-пепельный — Макс; а уже в следующее мгновение Прайс наклоняется к ней и касается своими обжигающе-горячими губами рта студентки, нарочно задерживаясь на несколько секунд, словно позволяя миру вокруг них замереть.
И Колфилд, все это время вцепившаяся до боли в ладонях в какой-то внутренний поручень, наконец отпускает его; и падает, падает, падает в бездну.
— И спасибо, — шепчет Хлоя и, больше не говоря ни слова, садится в машину.
Макс так и остается стоять с этим горьковато-кофейным привкусом на губах, думая, что ради этого стоило переживать сегодняшний день.
*
Хрустящая накрахмаленная рубашка Хлои мгновенно мнется, когда она забирается к Рейчел под покрывало и ложится, положив локоть под голову.
Все еще хранящие солнечные лучи волосы Эмбер лезут ей в лицо; Хлоя ловит прядь, накручивает ее на палец и легонечко тянет на себя: именно так она любила делать в свои шестнадцать, чем вызывала улыбку на лице подруги.
Возлюбленной.
Любимой.
Ее.
— Представляешь, — шепчет она, — меня пригласили читать речь в университете, в том самом, в котором я когда-то училась. Никогда бы не подумала, что они доверят это мне. — Прайс смеется. — Ведь я была самой бунтующей студенткой из всех, кого они знали. Помнишь, я тебе рассказывала, как разбросала части скелета по всему общежитию и их искали всем кампусом? Наверное, они не забыли этого до сих пор. Старуха Гингич тогда поседела еще больше. Интересно, она до сих пор брюзжит, как старый чайник?
Хлоя укладывается поудобнее и прижимается к Рейчел всем телом. Эмбер теплая, даже горячая, и под ладонями Хлои распускаются пламенные цветы.
— Я так скучаю по тебе, — тихо продолжает она. — Помнишь, как когда-то, на маяке, когда рано утром все было наполнено воздухом, ты целовала меня, и твоя сережка щекотала мое лицо? Ты говорила, что это осколок твоей внутренней сойки, единственная цепочка, что приковывает тебя к земле, и во всем мире не было никого, похожего на тебя. Я до сих пор помню тот рассвет — интересно, ты вспоминала его когда-нибудь?.. Такая легкая невесомость, будто если разомкнешь руки, то улетишь?
— А потом ты исчезла, — с болью в голосе говорит Прайс, — превратила мое «завтра» в бесконечный кошмар. И, появившись в моей жизни, все перевернула. Знаешь, я чувствую твое присутствие даже тогда, когда тебя нет. Это... тяжело, Рейчел.
Хлоя приподнимается, смотрит на закрытые глаза с длинными светлыми ресницами и выбирается из-под одеяла.
— Вчера я поцеловала свою студентку. Представляешь? — Хлоя садится по-турецки, и ее рубашка превращается в сплошную складку. — Почти представляю, как ты крутишь пальцем у виска. — Она улыбается. — Она бы тебе понравилась; мне кажется, вы бы даже подружились. Она несет в себе свет, и меня тянет к ней, как мотылька, только знаешь что, Рейчел? Я не сгорю.
Хлоя выходит из палаты с мыслью, что если Эмбер — жаркое, палящее солнце, то Колфилд для нее — спасительная прохлада утра, которое — она верит в это — обязательно наступит.
*
Едва в четверг в холле Вашингтонского университета появляется огромное объявление о торжестве по случаю юбилея медицинского корпуса, кампус начинает гудеть как улей; и Макс с трудом пробирается сквозь толпу, чтобы прочитать текст. Увидев имя Хлои, значившейся как «приглашенный выпускник-специалист в области кардиохирургии», студентка радостно улыбается.
Когда после встречи с Уорреном Макс возвращается в комнату, то первым делом ругает себя за то, что опять забыла запереть дверь. И не то чтобы у нее было что красть, просто мысль о том, что кто-то чужой мог оказаться в комнате без разрешения, не слишком сильно ее обнадеживает.
Стоит ей щелкнуть выключателем, как в глаза сразу же бросается небольшая коробка в серебристой подарочной обертке, стоящая на столе; и Макс, ничего не понимая, осторожно подходит к ней, срывает упаковку и открывает крышку.
И, обнаружив ее содержимое, опускается на стул, не в силах устоять на ногах.
— Ох!
Черный матовый Polaroid z2300 идеально ложится в ее руки, и Макс, не выдерживая, делает первый снимок — россыпь огоньков гирлянд на стене.
Вспышка!
Зудящая дрожь на кончиках пальцев и детский восторг — перед тем, как отправить фотографию на печать, Макс может настроить контрастность и цветовую гамму с помощью специальных кнопок, рассматривая получившееся фото на достаточно большом дисплее; в ее голове сразу же пролетают все варианты снимков, которые можно сделать с помощью этой техники.
В коробке обнаруживаются два набора кассет и ярко-зеленый липкий стикер с таким знакомым угловатым почерком:
Мне жаль твою камеру. Надеюсь, эта не хуже.
Х.
Макс с ликованием прижимает новенький Polaroid к груди, подходит к настенному календарю и красным маркером обводит шестое марта.
Потому что, думает Макс, уже засыпая, нет ничего лучше, чем читающая речь Хлоя Прайс.
Комментарий к XV. Novum. Я просто хотела поблагодарить вас за все те лучи тепла, что вы мне посылаете – это безумно важно для меня. Спасибо вам за отзывы и плюсики, это нереально круто!
Чуть-чуть заболевший (всего лишь с 38) автор. :3
====== XVI. Aeternum. Part 1. ======
собирай по буквам меня, как ребус. задёрни шторы, чтоб не спалили, насколько я некрасив в разрезе. но ты люби, как в испанских фильмах — взахлёб, вслепую и с чувством ритма. ломай фаланги, считая слоги в моих безбожных стихах-молитвах.
В какой момент Хлоя осознает, что без утреннего кофе с сахарной пудрой больше не хочет работать, она не знает; но на вопрос Истера «когда, мать твою, ты умудрилась в это все вляпаться?» отвечает: в тот момент, когда в операционной услышала свое имя.
Точка невозврата — собственное имя и капли крови на белоснежном кафеле.
Осознанный, контролируемый ущерб.
Колфилд.
В пятницу Макс приносит в ее кабинет морозное утро — искрящийся снег, теплое солнце, кристально-чистое безоблачное небо; приносит кофе, бросает внимательный взгляд, словно убеждается, что все в порядке, а затем достает свой маленький блокнот из кармашка и зачитывает план на день.
Хлоя ее не слушает.
Энергия, переплетенная тонкими лучами, струится к ее груди от сердца Макс, и Хлоя, дрожащими пальцами касаясь золотистых нитей, сплетает из них причудливый узор.
Солнечное сплетение.
Колфилд — ее персональное солнечное сплетение.
Уязвимое место; ударят — согнешься пополам, но если погладят кончиками пальцев, то выгнешься в спине от удовольствия.
Аномально-бесконечный рывок вверх из болота, наполненного пробами и ошибками, дается ей легко — всегда так чертовски легко, и Хлоя не была бы Хлоей, если бы не состояла из тысячи тысяч шансов.
В конце концов, Колфилд — случайный человек в жизни, просто практикантка в ее блоке, которая сделала самое простое и банальное для того, чтобы к ней привыкли, — она не оставила ее.