Хлоя кладет руки ей на плечи и мягко целует в щеку; и Колфилд понимает, что Прайс, наверное, совсем не умеет долго сохранять одну эмоцию: еще минуту назад она злилась, а сейчас — снова вся такая ее.
— Так что у нас с планами на сегодня, хиппи? — Сигаретное дыхание Хлои обжигает нежную кожу щеки. — Кроме анатомии.
— Почему хиппи? — притворно возмущается Макс, улыбаясь.
Прайс молча показывает на футболку со знаком мира, и студентка смеется.
— Мне правда нужно учить анатомию, — вздыхает она. — В понедельник зачет по оперативной хирургии, а я толком даже не выучила тактики перевязки открытого артериального протока, — с трудом выговаривает Макс. — Да-да, я знаю, что Вы скажете: «А еще кардиохирургом хочешь быть!» — передразнивает она Хлою. — Да, хочу, — твердо говорит студентка. — И вообще, все, что касается митральной комиссуротомии, я просто ненавижу! Это так скучно!
Хлоя Прайс, не ожидавшая такого потока слов от обычно немногословной в плане своей учебы Макс, вздергивает бровь.
— И чем же Вам не нравится митральная комиссуротомия, мисс Колфилд? — вкрадчиво спрашивает она.
— Ее я тоже не выучила! Помню, что там нужно удалить кальций, и все. — Макс возвращается на кровать и садится, отодвинув простыню.
— Верно, — кивает Прайс. — Если МК открытого типа, то ставим мою крошку, разрезаем участок по направлению к фиброзному кольцу, разделяем хорды, опять режем до папиллярных мышц (я зову их трутиками), затем удаляем отложения кальция, как ты и сказала, после ушиваем левое предсердие и снимаем с крошки. Все просто. Если МК закрытая, то тут вообще легко: включаешь битбокс, крошку закидываешь в дальний угол и все делаешь руками — сначала разрез, потом пальцевая ревизия, чтобы выявить узость клапана и подвижность створок (считай, проверяем дверь после покупки), ну и с помощью дилататора делим спайки. Ну, или пальцами, но так делали в начале века. Самое главное — запомни, что диаметр митралки должен быть не больше четырех, три с половиной — норма.
Макс слушает ее, открыв рот от изумления — Хлоя говорит об этом так, словно рассказывает о погоде на сегодня; и Прайс, завидев это, громко хохочет, обнажая полоску кожи на животе, покрытую светлыми волосками.
— Как... Как Вы это все запомнили? — ошарашенно произносит Колфилд.
— Ну, у меня подобных операций раз семь в месяц точно, сложно выполнять их по справочнику, — все еще смеясь, говорит Прайс. — Так что у нас с планами на сегодня, маленькая мисс хочу-быть-как-Вы?
Макс прикусывает губы и смотрит на Хлою, наклонив голову.
— Насколько Вы мне доверяете, доктор Прайс?..
*
— О боже, это великолепно! — Хлоя вертится в кабинке, пытаясь усесться поудобнее, и Макс закатывает глаза, в очередной раз смазав кадр. — Боже мой, это просто потрясающе!!!
«Seattle Great Wheel» — огромное колесо обозрения, расположенное на набережной, —открывает потрясающий вид на сизо-серый город, небо которого почти полностью повторяет цвет глаз Макс, и Хлоя, впервые оказавшись внутри пластиковой прозрачной кабинки, не может сдержать воплей восторга.
Ее зеленая парка, небрежно накинутая на ярко-голубую футболку с длинными рукавами, держится только благодаря замотанному вокруг шеи шарфу — Хлоя не утруждается застегиванием верхней одежды, отчего Макс старается не наступить на длинные полы теплой ткани своими высокими ботинками. Прайс мечется по кабинке, достает телефон, делает с десяток фотографий, целует Макс в губы, щеки и лоб, снова фоткает, верещит от восторга, и от быстрого перемещения синих волос вокруг у Макс рябит в глазах.
Испортив уже четвертый по счету кадр и дождавшись, пока кабинка пойдет на снижение, Макс вздыхает.
— Не хотите попробовать? — Она протягивает полароид Хлое.
Прайс подходит к делу со всей ответственностью: растрепывает волосы еще сильнее, заграбастывает Макс в объятия, корчит рожицу и, наставив на них черный прямоугольник полароида, нажимает кнопку.
Вспышка!
Макс улыбается, еще до печати понимая, что кадр действительно удался.
Ужинают они в «Ivars» — морепродукты, горячая копченая рыба, печеный картофель и много вишневого пива, от которого у Макс кружится голова.
Она чувствует себя такой счастливой, такой правильно-счастливой, будто впервые в жизни оказывается на своем месте, и от этого осознания хочется жить. Хлоя — ее Хлоя — сидит напротив нее в нелепых старых джинсах с нашивками, в разношенных зимних ботинках, совершенно расслабленная и живая, рассказывая ей о том, что в детстве мечтала стать капитаном корабля и бороздить моря в поисках сокровищ; Хлоя — ее Хлоя — машет руками, совершенно не по-взрослому ест, роняя на тарелку кусочки еды, заказывает добавку, щелкая пальцами в воздухе; вальяжно тянется к сигаретам и пытается выпустить колечки.
А Макс просто смотрит на все это и понимает, что вот оно, то самое, о чем пишут в книгах и поют в песнях, вот она, хваленая, раскрашенная в синий, яркая и громкая.
Любовь.
— Знаете, Хлоя...
— Да хватит мне «выкать»! — Прайс закатывает глаза. — Давай я тебя научу нормально разговаривать!.. Смотри, попробуй начать любое предложение с «Хлоя, ты...»
— Хлоя, ты будешь со мной всегда? — вырывается у Макс.
Мир сейчас должен замереть, застыть, что-то должно сломаться или закончиться, в полной тишине должна упасть вилка, или Прайс должна убежать, но ничего из этого не происходит, потому что Хлоя — это Хлоя; и медик, не раздумывая, отправляет в рот кусок картошки и отвечает:
— Конечно, хиппи.
И Макс улыбается.
А потом достаточно выпившая Прайс встает из-за стола, бросает в папку со счетом триста долларов, громко говорит официанту, что сдачи не надо, и капризно заявляет:
— Макс, я хочу на выставку!
И Колфилд, вздохнув, отправляется к ближайшей карте искать музей.
Удача улыбается ей достаточно быстро — взяв Хлою под руку, она ведет ее по Первой авеню вверх, в Музей искусств Сиэтла, до закрытия которого остается чуть меньше часа. И Хлоя, на удивление ровной походкой, даже проходит внутрь, пока Макс покупает билеты и извиняется перед кассиром за громкость кардиохирурга.
— Моя подруга приехала из джунглей в Амазонии, там все такие, — говорит Макс. С географией она никогда не дружила.
Следующие полчаса Колфилд наблюдает, как Прайс расхаживает из угла в угол, периодически пытаясь повесить свой прекрасный алый шарф на какое-либо произведение искусства или принимая позы великих мыслителей (Макс не говорит ей, что это чучела обезьян) и заставляя студентку фотографировать ее.
Залы Сиэтловского музея искусств пусты — в такое время тут уже никого нет, и Хлоя, воспользовавшись этим, забирается за ограждение и долго рассматривает черно-белую фотографию: связанная веревками по рукам и ногам белокурая девушка со злостью смотрит на фотографа.
— Видать, ей не очень комфортно, — глупо хихикает Макс, снимая Хлою на фоне.
— Серия фотографий «Невинность», — читает вывеску Прайс. — Неизвестный фотограф. А где остальные фотки, интересно?.. Знакомая рожа, я тебе скажу... — Она почти падает на Колфилд, но вовремя удерживается. — Где же я могла ее видеть... Ай, ладно, пойдем дальше. Смотри, какой слоненок!
Макс закатывает глаза.
— Хлоя, зачем мы сюда пришли? — интересуется она. — В моем полароиде скоро кончатся карточки, — жалуется студентка. — Выбирай экспонаты с умом!
— Ну так удали лишние! — резонно заявляет Прайс. — Ладно-ладно, возьми мой телефон. Там где-то есть камера. Я в этом уверена. Я же на что-то фоткала нас...
Матовый черный прямоугольник iPhone идеально ложится в руки Макс, и та, внимательно рассмотрев чехол, улыбается: ярко-синие буквы «Baby, did you forget to take your meds?» на задней стороне окружены наклейками-таблетками. Хлоя выбрала чехол под стать себе, думает Макс.
— Хлоя, как с ним...
Экран включается под ее пальцами — на заставке у Прайс она и Джастин улыбаются в объектив камеры, и Макс не может не рассмеяться: Хлоя наставляет Джастину «рожки».