Чейз продолжает что-то говорить — но от ее голоса в комнате словно заканчивается кислород; и у Хлои начинает кружиться голова — она комкает в руках листы бумаги, состоящие сплошь из заломов, букв и цифр, и медленно-медленно садится на черный пуф, тот самый, над которым когда-то ехидно смеялась. Виктория продолжает смотреть на нее, ожидая хоть какой-то реакции, но вместо этого Прайс поднимает на нее кристально-чистые глаза и говорит:

— Я никогда не звонила Эмберам.

Комментарий к XX. Liberum veto. Я прошу прощения, что так сильно задержала (мне кажется, что это оттого, что в моей жизни сейчас некоторые трудности, но я с ними справляюсь).

Глава, в которой отсутствует обоснуй, но есть любовь.

Я по-прежнему в восторге от ваших комментариев, благодарна за каждый из них – даже самый маленький. Спасибо вам всем большое!

чуть-чуть уставшая

Инсайд.

====== XXI. Iterum. ======

Потому ли мою репутацию не отмыть, что, играя, я всех предаю на высокой ноте? Ты боишься меня, как огня и цветной чумы, но всегда возвращаешься, будто бы я наркотик, будто я человек, что прикроет собою тыл, перехватит все пули, не думая ни минуты. В этом небе в любой катастрофе мне нужен ты…

лишь затем, чтоб твоим обеспечилась парашютом, я жалею любого, но только вот не тебя, мы несёмся к земле, выжигая за милей милю.

Время, которое должно лечить, меняет местами все происходящее вокруг Хлои, и на место цветного листика КОЛФИЛД вешается ярко-желтый прямоугольник ЭМБЕР; Прайс пытается выполнять свои обязательно-рефлексирующие функции, уже через полтора часа после разговора с Викторией ассистируя Норту.

Хирург мрачен — говорит, что весна сыплет на него слишком много снега, что много дурных пациентов, что у него не остается ни на что сил; Хлоя жалуется на Чейз, измененный график операций и, уже ставя последние стежки на коже, думает вслух:

— Все никак не могу понять, кто позвонил тогда родителям Рейчел.

Норт вздыхает, убирает скобы и машет рукой, мол, мы тут закончили, давайте сразу к следующему, иначе всю ночь опять возиться.

— Мы здесь все как памятники, — говорит Норт, подумав. — Каждый стоит на своем гранитном камне.

— Сделаешь шаг в сторону — перевернешься, — добавляет Майки.

Хлоя хмурит брови, снимает маску и бросает ее в урну. Воздух в операционной приторно пахнет йодом, и Хлою чуть не выворачивает от этого запаха: излишняя стерильность, смешанная с химикатами, до добра никогда не доводила.

— К чему это?

— Тебе надо просто найти того, кто может заставить твой камень шататься. Но не какого-нибудь добродетеля вроде моей Стэф, — он с любовью смотрит на свою практикантку, уверенно снимающую последние показания, и та, поймав его взгляд, улыбается, — а человека, который придержит твой камень, если ты будешь падать.

— Но я не...

— Брось, Прайс, — подмигивает ей Дрю. — Мы все когда-нибудь упадем.

Из операционной кардиохирург выходит в задумчивости; ноги несут ее в свой кабинет, совсем пустой, но солнечный. Прайс не может отделаться от мысли, что где-то что-то упустила, оттого, не доходя до блока С, сворачивает в сторону, спускается по служебному коридору к гаражам и, найдя укромный закуток, с наслаждением затягивается.

Бумажка с телефоном Эмберов жжет карман.

— Тебе не кажется, что ты опять куда-то вляпалась, Прайс? — Джастин появляется из ниоткуда: хлопковый джемпер, потертые джинсы, разношенные кеды и небрежно перекинутый через руку белый халат.

Хлоя обнимает его — сама тянется руками, льнет к колючей щетине, и Уильямс, слегка оторопевший, крепко прижимает ее к себе; глава приемного отделения выше Хлои и на порядок сильнее, оттого Прайс теряется в его медвежьих объятиях.

— Я просто немного устала, — говорит она, и Джастин понимает: «немного» — значит, всё, контрольная точка, значит, уже пора заканчивать и спасать ее из этого вечно крутящегося водоворота. — Прости, — вздыхает она, не пытаясь отстраниться. — И спасибо за помощь со всем этим... — Она не может выговорить «похороны» — слово будто вешает тяжелую гирю на язык, не давая высказаться.

— Брось. Ты бы поступила так же ради меня, — уверенно отвечает он.

— На выходных у меня была Колфилд. — Все слова — ему в плечо, в хлопок голубого свитера. Сигарета давно покрылась пеплом, того и гляди обожжет пальцы. — Она собрала все вещи Рейчел в коробку и спрятала.

— Вот и правильно. — Дыхание Джастина щекочет синюю макушку. — Прошлое стерто, у нас только цикличное навсегда, помнишь, как говорили, когда сидели тогда в баре? Клятвы все эти дурацкие... Никого не любить, хоронить в себе пули и патроны, обходить стороной каждый риф, держаться только на взлет...

Хлоя помнит: ей двадцать пять, у нее на сердце только что образовался новый шрам, а Джастин ударяет ее по плечу, просит бармена Кая принести еще пива и говорит, мол, ну, не грусти, все обойдется, все всегда исчезает, твоя адская боль тоже отойдет в никуда, послезавтра опять поговоришь со смертью, расскажешь ей о тревогах, а сейчас выпей еще пива, вина или чего-нибудь покрепче, просто забудь и потеряйся в ощущениях.

Уильямс умеет утешать — улыбкой, прикосновением, заботой, чашкой кофе или бокалом виски; он такой — главный спаситель душ, апостол у входа на небеса: реанимация — ад, палата общего режима — рай.

Он всегда рядом, думает Хлоя, позволяя чуть-чуть расслабиться, дать слабину, согнуться прочному стержню.

И он всегда теплый. Как солнышко.

— Ты знаешь, кто звонил родителям Рейч? — Хлоя наконец отпускает Уильямса и чувствует, как лампочка внутри нее разгорается чуть ярче. — Чейз благодарила меня за это, но, видимо, ошиблась.

Джастин хмурится, пытается вспомнить, но качает головой.

— Может, Ис? Или Колфилд, она тоже там постоянно ошивалась, сначала бумаги таскала, а потом все разговоры подслушивала; предложила свою помощь, так Мерт и ее напряг — она тоже что-то делала, вспомнить бы что...

Прайс благодарно кивает — по крайней мере, теперь у нее целых две зацепки, — и оба медика замолкают, закуривая — синхронно, молча, плечом к плечу; а перед ними маячат бригады «скорых» и «неотложных», проезжают красные машины реанимационных, и бригады дежурных парамедиков не спеша обсуждают что-то, загоняя очередную машину в гараж.

Хлое нравится этот воздух, пропахший бензином и лекарствами, ей нравится наблюдать эту жизнь — вне больничных стен.

Она видит светлые растрепанные волосы Истера, машет ему рукой, тот устало улыбается и подходит к ним, курящим уже по третьей подряд сигарете.

— Доктор Прайс. Джас. — Он пожимает руки. — С возвращением, Хлоя.

Они разговаривают о мелочах, и Истер жмурится от сигаретного запаха, но все же героически терпит его; Хлоя думает, какие же они все втроем уже взрослые, истрепанные, потасканные жизнью: и, хоть они все еще могут смеяться, кажется, что этот смех навсегда стал отголоском их прошлого.

Для нее так странно — просто встать и замереть в пространстве, зафиксировать эту вечность, словно наблюдая со стороны за их троицей: только что заступивший на дежурство Джастин с морщинками в уголках глаз, обсуждающий с Истером какого-то пациента; парамедик с россыпью светлых волос и горящими изумрудными глазами, в идеально сидящей на нем черной форме с вышитыми буквами четвертой бригады; и она — вся такая высокая, взрослая, умеющая о себе позаботиться, самостоятельная, как сказала бы мама.

Мартовский ветер колышет волосы Хлои; она думает о том, что, наверное, хотела бы остановить этот момент, остаться в нем еще на пару минут, это ведь так важно — и именно этого ей так безумно не хватает.

— Прими мои соболезнования. — Истер почти рывком выталкивает ее в реальность и виновато опускает взгляд. Формальности — самое мерзкое, что есть в этом мире.

Прайс думает, что если опять болит внутри — значит, она снова жива, снова выжила, поэтому в лоб, не теряя момента, спрашивает:

— Это не ты звонил Эмберам?

И испытывает облегчение, когда парамедик кивает.