Стерильности.

Даже сейчас, не выходя из дома несколько дней, Хлоя Прайс пахнет больницей.

И от этого запаха Макс начинает мутить.

— Что ты делаешь у меня дома? — Для Хлои ее собственный голос звучит так, будто она ни с кем не разговаривала несколько месяцев — хрипловато-неузнаваемо.

— Мне надо было остаться волком лежать у твоих дверей? — язвит Колфилд, а потом быстро тушуется: — Я решила тебя спасти.

Хлоя сжимает горячую чашку тонкими, слегка подрагивающими пальцами с еще не зажившими следами недавней драки с Прескоттом и улыбается. От каждого глотка внутри разливается тепло, заставляя сердце гнать кровь по организму в несколько раз быстрее, чем обычно.

Или это не кофе?

— Спасти меня? — эхом спрашивает Хлоя. — От чего, Макс, ты хочешь меня спасти?

Колфилд кладет руку на выпирающую косточку колена и серьезно так, глядя в циановые глаза Прайс с еще немного слипшимися после долгого сна ресницами, отвечает:

— От самой себя.

Говорить сейчас о Рейчел, думает Хлоя, не самая хорошая идея, потому что, играя с этим огнем, она уже однажды сгорела: ведь знала же эту опасность, но не видела, в упор не замечала ее. Эмбер — словно парящая, едкая дымовая завеса, убивающая тогда, когда наступает ночь; Рейчел — ее огневой прибой, чья волна стоит тысячи киловатт энергии. Рейчел — кареглазый вечер прошлого.

В глазах Макс плещется сизо-серое море, и Хлоя уверена, что если бы могла почувствовать его волны, то они были бы не обжигающе-горячими, как у Эмбер, а прохладно-убаюкивающими.

— Ладно, — говорит Прайс. — Ну, спасибо, что спасла.

И не улыбается, потому что не может, не умеет; потому что боится быть такой же открытой, как Макс.

Колфилд все чувствует и понимает, и, когда она забирает недопитый кофе у Прайс из рук, Хлоя думает, что Макс меняется так быстро, что время за ней не успевает.

— Виктория сказала, что ждет тебя на работу в понедельник. — Макс открывает холодильник, но сразу же закрывает его обратно: так пусто бывает только в сердце у невзаимно влюбленного человека. — Сегодня пятница, если тебе это важно. За двое суток нужно поставить тебя на ноги.

— Я не хочу.

— Это никого не волнует, — пожимает плечами студентка и уносится обратно на кухню.

Колфилд становится для нее ураганом, бурей, шквалом энергетической мощности, будто в прайсовском операционно-белом доме зажгли всю радугу разом — и забыли выключить, только прибавляя и прибавляя контрасты.

Макс убегает в «Wal-Mart», возвращается с двумя огромными пакетами, снует туда-сюда по кухне, щелкает кнопками плиты, пытаясь разобраться в тонкой черной панели, наконец правильно выставляет таймер и гремит посудой.

Откуда у нее, пользующейся только доставкой еды да двумя чашками для кофе, посуда, Хлоя предпочитает не узнавать.

Когда квартира насквозь пропитывается запахами трав и специй, Макс забегает к Хлое в комнату, рывком поднимает с кровати и почти пинками заталкивает в душ.

Макс никогда не нравилось это место: здесь светлость мраморных плиток давит на нее своим величием, а душевая кабинка сильно опущена ниже уровня пола — к ней ведут несколько тончайших ступенек под необработанный камень, об которые можно поскользнуться, если неустойчиво встать; и все это авангардное безумство окружено прозрачным стеклом. За витражной композицией из ломаных лепестков-веток, которая служит ширмой, располагается большая раковина с зеркалом и санузел.

Макс толкает Хлою под струи горячего душа:

— Давай, у тебя есть целый час до обеда.

Но Прайс придерживает ее ладонь в своей, молча глядя в лицо — и, кажется, от этих сапфировых, затуманенных темным желанием глаз у Макс в груди рвется аорта, позволяя синим гибискусам снова зацвести.

Если бы Хлоя спросила: «Не хочешь со мной?» — Макс собрала бы всю волю в кулак и увернулась, отшутилась, отправилась бы обратно на кухню, сгорая от стыда.

Но Хлоя не спрашивает.

Хлоя приглашает.

И поэтому Макс сжимает ее ладонь сильнее, делает к ней шаг, и вода — много-много воды — сразу же овладевает ими обеими, пропитывая одежду насквозь.

Макс все еще в джинсах и растянутом свитшоте с нелепым рисунком, а на Хлое лишь тонкая футболка и простое хлопковое белье, от которого она освобождается самостоятельно — слишком быстро, чтобы позволить Макс сделать это.

Они так и стоят: обнаженная высокая Прайс, почти захлебывающаяся струями горячей воды, стекающей по ее лицу, и одетая, взъерошенная Колфилд; и кто-то Небесный сейчас повернул рычаг на отметку «правильно», потому что все это действительно правильно: стоять в объятиях своей женщины, прижимая слишком худое тело к себе, отдаваться водным потокам и утыкаться носом в ключицу, в ямочке которой вода собирается так быстро, что Макс хочется попробовать выпить оттуда вина.

Она несмело прикрывает глаза, подставляя теплый и мягкий рот губам Хлои, позволяя ей гулять пальцами у себя под свитшотом, так и не сброшенным вниз, цеплять выпуклые родинки, гладить лопатки; у нее самой крыльев нет, она в этом уверена, а вот у Прайс — вполне может быть, иначе как объяснить эту острую тонкость лопаток, которых она иногда касается?

Они целуются, и вода заливает их рты, заставляя терять вкус друг друга, но ни одну из них это не волнует; и, пока Макс неловкими движениями стягивает с себя мокрую одежду вместе с бельем, Прайс смеется — смеется! — над ее неуклюжестью, а потом тянет, тянет, тянет на себя, пока не упирается в холодную стеклянную стенку спиной.

Поток воды остается позади — ударяясь об обнаженную поясницу Макс, крошечными каплями оседает на стекле; Хлоя, чуть приподнявшись на носочках, дотягивается до полки.

— О боже, — говорит Макс. — Только не...

Черничный гель для душа покрывает их обеих, абрикосовая пена — голову Хлои, и Макс — совершенно не стесняющаяся своей наготы, чихающая и чертыхающаяся — делает из пены корону на голове Прайс, тут же сползшую той на лицо. Колфилд хохочет: все сливается в бесконечный пенный торнадо, их волосы, руки, тела, одежда под ногами, даже вода — все, кажется, состоит из воздушных облаков.

А потом Хлоя будто специально задевает Макс плечом, ладонью проводит по ее груди, пальцами вырисовывает спирали вокруг небольших сосков, и Макс сразу же становится другой — податливой, желающей, ее.

Хлоя думает о нежности.

Внутри Макс распускаются цветы.

Ленты на татуировке словно двигаются в такт пальцам Хлои, и она, чувствуя очередную судорогу в запястье, не сдерживается и вышептывает Макс на ухо, холодя разгоряченную кожу дыханием:

— Черт, какая же ты узкая...

Колфилд пытается что-то ответить — извинения? — но пальцы Хлои находят самые чувствительные точки — почти до упора, согнуть в фалангах, слегка надавить — и снова; и Макс теряет дыхание.

— Дыши, — усмешка Прайс позволяет ей сделать выдох, — ...или нет.

Она двигается внутри, разводя пальцы, сжимая и разжимая их, чувствуя, как Колфилд сдается — дрожащие колени, ресницы, руки; она вся — сплошная дрожь.

— Хлоя, Хлоя, Хлоя...

Мир снова сужается до крошечных размеров, проталкивает Макс сквозь игольное ушко, распрямляет вновь ало-зеленой лентой; и новое касание перед самым взрывом удовольствия рождает на выдохе жалобно-нежное:

— Я тебя...

Хлоя накрывает ее рот своим прежде, чем Макс заканчивает фразу, и первородная звезда внутри взрывается, оставляя за собой мелкие осколки и бесконечное тепло в каждой клеточке тела.

Но вместо оргазма приходит другое, совсем новое чувство — потребность. Потребность коснуться Хлои. И Макс, тяжело дыша, все еще плохо контролируя свои непослушные ноги, поворачивается к кардиохирургу.

Но Прайс уже смывает с себя остатки шампуня, оставляет на скуле Макс мокрый поцелуй и, сдернув с полки полотенце, шагает на мягкий коврик.

И ухмыляется, услышав сзади недовольное шипение.

Реванш Макс все-таки берет — или это Хлоя позволяет взять ее.

Просто потому, что Макс осточертели разбросанные листики с фамилией «Эмбер», ее карта, копии ее анализов; просто потому, что неглупая Прайс понимает: выбор может быть только один, и он давно уже сделан.