Именно поэтому она снимает с себя маску и шапку, оставаясь только в одном дурацком синем костюме, когда слышит Норта, вернувшегося из комнаты:

— С ИВЛ снова сняли, дышит сама, но маска рядом, если что. Дали ей львиную дозу ганглиоблокаторов, в том числе арфонада. Давление от ста восьмидесяти сразу пришло в норму, почти полностью купировали отек.

— Сколько?.. — только и спрашивает Хлоя; ее губы непривычно влажные.

— Несколько часов, — тихо отвечает Дрю, бросая в корзину перчатки. — Потом она уснет.

Хлоя не хочет слышать «навсегда».

шипы колются, бьются, молятся, оставляют на коже след, как от побоища, ты идешь по снегу, и вся бессонница испаряется в один миг. к сигаретам тянутся руки, тянутся, всё, что движется, борется — кажется, будто в каждом из них твой друг. а на деле потом получается, что один не любит, другой теряется, третья, та, что «с тебя причитается», разворачивается на ходу: в тебе новая смерть рождается, сидит в сердце, на качелях качается и не хочет никуда уходить.

надо как-то себя лечить.

Они лежат на кровати, полуобнявшись, и мир для них ограничивается пространством комнаты. Рейчел — до невозможности бледная, высушенная и едва шевелящая руками; и Хлоя — кажется, умирающая вместе с ней.

— Столько слов недосказано, но недоделано куда больше, — говорит Рейчел, и ее грудная клетка, больше не поддерживаемая аппаратом, снова срывается вниз, порождая полустон-полухрип. — Мы ведь всегда с тобой хотели быть детьми. Никогда не взрослеть. Быть верными друг другу до небесных облаков.

— Но ведь у нас была эта вечность. — Хлоя держит ее за руку, прижимая Эмбер к себе. — Пусть и длившаяся всего семнадцать лет.

— Общая память всегда важнее, — кивает Рейчел. — Как и наши сплетенные нервы... А помнишь?..

Хлоя упорно пыталась забыть, но теперь не получается, все вертится в ее памяти, словно по кругу: теперь Рейчел пахнет деревьями и утренней росой, солнце пробирается сквозь ветви, и весь мир — бесконечный круговорот янтарных волос и зеленой травы посреди поля, в котором они лежат.

— ...как старина Фрэнки радовался, когда мы научили его собачонку команде «сидеть»? — Рейчел смеется, и на белоснежную простынь падают капельки крови, которые Хлоя сразу же смахивает, стирает ладонью. — Ты тогда спорила еще со мной, мол, Рейч, так не бывает.

— А ты говорила: брось, смотри, «сейчас еще разок» — и получится...

— И получилось же.

Хлое хочется оказаться в другой вселенной. Просто чтобы не видеть. Не говорить. Не чувствовать. Она забирается в кровать поближе к Рейчел, рассказывающей про то, как красиво цветет сандал весной, и заявляющей, что Прайс нужно посмотреть на это вместе с ней — и они обязательно, это самое важное, без этого никуда, разведут огромный костер на закате, чтобы его было видно со всех концов света.

— Я очень хочу вернуться в Аркадию, — говорит Рейчел, промакивая сухие губы от вновь выступившей на них крови. — Увидеть отца и мать, передать им привет и обнять. Ты бы была со мной, Хлоя? Ты бы поехала ради меня домой?

Прайс кивает, словно болванчик, не говорит ни слова, слушает, впитывает, запоминает; ломаются ребра в ее груди, переламывается позвоночник, перемалывается стальной хребет.

И не срастается.

— Моя черная полоса — как чернильница, но я из нее выберусь, — продолжает Эмбер. — Мы съездим к морю. Мы увидим волны океана. Китов. Живых, настоящих, не тех, что там, в том кошмаре у меня за спиной, да господи, я теперь никогда и ни с кем, я теперь только для всего мира, ты же спасла меня, видишь, Хлоя, ты спасла меня, как я когда-то спасла тебя, ну, помнишь, коленку тебе забинтовала? — смеется. — Мы квиты, ну, почти, можно же считать, что квиты? Ну же, обними меня скорее, Хлоя, обними, крепче, еще крепче, потому что мне страшно; а знаешь, я ведь думала, что не умею бояться — помнишь, с маяка прыгали вниз на скалы? Ты испугалась, а я прыгнула, летела и словно сплелась с солнцем, оно будто помогло и поддержало... Я с тех пор и горела, и выцветала, но, черт, я так рада, что теперь я здесь, с тобой, обними же меня, Хлоя, крепче...

И Прайс обнимает худое тело, прижимает к себе эти монохромные косточки, гладит острые плечи, пересчитывает пальцами оголенные выступающие позвонки; но плакать себе не позволяет — хотя и чувствует, ощущает, читает на транспарантах, что шлет ей интуиция: Рейчел больше не будет, Рейчел сгорела дотла, она уже не высушенное дерево, она — пепел феникса, остановившийся круг, не имеющий ни-че-го.

А Рейчел все говорит и говорит, что-то про землю и море, про телефоны знакомых и адреса бывших друзей, говорит про то, что любила и любит, что мечтает о клубничном мороженом и виски — таком дешевом, что нельзя будет даже глотка сделать, зато как весело бить бутылку, чувствуя себя королевой мира.

— Помнишь, как мы поцеловались после какой-то пьески в школьном театре? — вдруг говорит она и улыбается своей эмберовской улыбкой, той самой, за которую Хлоя готова была душу продать когда-то. — Помню, ты на вкус была как чистейший спирт, выдержанный такой, ну, давай же, вспоминай, Хлоя, ты очень долго смывала чертов грим!

Хлоя помнит. Как же тут не помнить: вкус спиртового раствора на ее губах и молочного шоколада во рту Эмбер.

— Лучшее доказательство на свете, чтобы сбежать, да? Вещи собраны, паспорта упакованы, а после...

— А давай не будем, — перебивает Хлоя, перебирая ее золотые пряди волос, — давай не будем о том, что «после», потому что...

Потому что нет никакого «после», думает Прайс, нет никакого завтра, только сейчас — эта минута, эта секунда, эта их нановечность в капельнице.

Рейчел напрягается, изо всех сил поднимает свое тело на слабых, почти безвольных руках и целует Хлою в подбородок.

— Ты, Хлоя Прайс, потрясающая и прекрасная, — обессиленно шепчет она. — Твой скальпель режет саму Смерть, помни об этом, потому что я — знаю, я была там, на другой стороне, где люди врут, потому что там темнота, вечная темнота — и все, никакого тебе солнца или счастья, только темнота. Посмотри на меня, Хлоя.

И ее взгляд — олово и руда — проникает Прайс под кожу, касаясь невидимых струн внутри. Рейчел цепляется за футболку Прайс, тянет ту к себе до боли, царапает осколками ногтей и шипит-плачет в губы:

— Я вижу кошмары, Хлоя, каждую секунду я видела и вижу кошмары, я вижу эти черно-белые, мертвые, связанные фигуры, но не могу вспомнить, не могу, я будто говорю с каким-то призраком, который забирается в мое пальто и царапается, скребется, я помню только иглу — она была грязной и ржавой, такой же, как и я, грязной и ржавой, но чуть очищенной, понимаешь, ты понимаешь? Он колол меня, а киты умирали в ужасе, и я не могла...

Рейчел сбивается, отпускает футболку, но Хлоя все еще боится дышать.

— Обещай мне, обещай мне, Хлоя, ты спасешь китов. — Полубезумие, горящее в глазах Рейчел, сжигает Прайс дотла. — И закроешь чертовы глаза, когда увидишь их, потому что я на них посмотрела — и гляди, что со мной стало, только не смотри на них. Не смотри, ясно тебе, никогда на них не смотри, на мертвых китов, запомнила, обещай...

— Обещаю. — Хлоя и сама не понимает, что обещает, просто она готова отдать все что угодно, лишь бы не записать еще одно имя в книгу своих личных потерь.

Кашель Рейчел внезапно стихает — затишье перед бурей, штиль перед ураганом, и она обмякает на руках Хлои, делая идеально ровные, четкие вдохи и выдохи; и Прайс, держа руку на ее сердце, слышит слабое медленное сердцебиение.

— Иди ко мне, сильнее, крепче, пожалуйста, мне так страшно. — Рейчел плачет, и ее лицо кривится, искажается в какой-то агонической муке, словно каждая слеза причиняет ей невыносимую боль. — Я так боюсь умирать, Хлоя, а еще я боюсь, что после смерти я не стану той самой синей сойкой. Ну, помнишь, которая перо оставила на подоконнике?

— Ты станешь сойкой, — шепчет ей Хлоя, баюкая ее на руках, едва заметно качая из стороны в сторону. — И увидишь небо и китов.

— И солнце? — тихо спрашивает Рейчел, доверчиво прижимаясь к ней.