— Для начала — ассистирующий хирург. Я точно бы не хотела быть кем-то, кто всех спасает, — задумчиво говорит Макс, прикусывая прядь волос. — Но помогать в этом — почему бы и нет?

— Реанимировать сердца не так легко, как ты думаешь, — замечает Хлоя.

— Я уже справилась с самым сложным, — твердо отвечает Колфилд. — Я реанимировала твое.

====== ХIX. Mortem. ======

Комментарий к ХIX. Mortem. “Твои беды лишь слово моё излечит,

я же выберу то, что ты скажешь мне”.

В первую очередь, простите меня, пожалуйста, за матчасть. Я знаю, что она наверняка неправильная. Пожалуйста, простите меня за это.

Существует так мало глав, которые я пишу и плачу; так вот, эта – одна из них.

Ваши отзывы и отклики – всё для меня, я пишу, наполняясь от них вдохновением, и, черт, никогда не устану благодарить вас за это. Спасибо. Спасибо. Спасибо.

Собранная из кусочков своих читателей и немного заплаканная,

Инсайд.

к сигаретам тянутся руки, тянутся, по рукам бьются, останутся, тянутся дни бесчисленные, часы долгие, мир огромный: ты такой маленький и никчемный, ты такой глупый и безразмерный, умирать тебе скоро, да все эфемерно, все неверное, любовь незабвенна.

А потом все ломается.

Раз.

Два.

Три.

Они сидят в кабинете у Прайс, каждый словно на своем, выделенном и положенном, месте: Хлоя — забравшись с ногами на стол, Макс — с охапкой цветных стикеров и карандашом, Джастин — еще не выжатый, как лимон, вновь переваливший все свои обязанности на Майкрофта, Норт-старший — с целым ворохом листков, и Истер — как всегда, в черной парамедиковской форме, невероятно серьезный и молчаливый. Именно он и три его медсестры помогали Рейчел с анализами. Перед каждым из них чашки крепкого кофе и невероятнейшая задача — поставить верный диагноз, имея в запасе всего одну попытку.

— ...в карте она до сих пор как «211», — говорит Норт, протягивая Хлое листки. — Так что без имен.

— А что сказали лаборантам? — интересуется она, щелкая негатоскопом.

Небольшая белоснежная панель на ее стене загорается, и Макс, прежде никогда не замечавшая этого, чуть улыбается. Кабинет Хлои, как и она сама, полон сюрпризов. Один за другим Норт развешивает снимки и возвращается на место.

— Какие лаборанты, доктор? — подает голос Истер. — Все сами, своими ручками.

— Ну, поехали. — Прайс нахмуривается.

— Полное подозрение на отек легких. Развилась гипоксия, отсюда пошло угнетение всех функций ЦНС, пока небольшое. Повышение гидростатического давления в кровеносных сосудах легких вызвало увеличение количества межклеточной жидкости — отсюда и отек.

— Лицевой цианоз, — записывает Макс, проверяя карту анализов, — частый кашель, хрипота, скачки давления, боль в груди... Передозировка наркотиков легко ведет к этому. Пока что все сходится. Ну, если это вообще можно так назвать.

— Сделали снимки, подтвердили, легкая форма, можно вылечить, назначим омнопон и нитроминт, добавили диуретики — восемьдесят миллиграмм внутривенно, сняли симптоматику, пока что ИВЛ не требуется.

— Назначьте сердечные гликозиды, — бросает Прайс. — Макс, ты все записываешь?

Колфилд кивает: добрый десяток листочков уже лежит рядом с ней, кроме того, она кропотливо сверяет данные — сейчас ни у кого из них нет права на ошибку.

— С отеком разобрались, что дальше?

— Не разобрались, — качает головой Норт. — Нам нужен диазепам, возможно, понадобится морфин, если станет хуже.

— Нельзя ничего использовать из этой группы, иначе есть шанс обнулить лечение, — говорит Макс, вычеркивая несколько названий. — А мы можем попробовать дать миорелаксанты?

— Добавьте налоксон, — подумав, говорит Прайс. — Совсем чуть-чуть, начните чистить, как раньше. Никаких седативных, никаких барбитуратов... Вообще ничего подобного. Держите только на нем. У нас героиновый отек, а не просто. Что дальше?..

Телефон пронзает тишину так неожиданно, что дергаются все, кроме Прайс, готовой, кажется, уже ко всему — хоть взорвись сейчас вся больница разом, она осталась бы сидеть, словно вросшая в стекло своего стола.

Потому что интуиция Хлои вопит, интуиция Хлои кричит: не бросать Рейчел одну, не оставлять ее ни на секунду, быть везде рядом, бросить все и бежать к ней, но...

Но.

Но все ломается.

Она даже не успевает сосчитать до трех, сделать вдох, выдохнуть и побежать, едва завидев номер на экране, увидев эту желтую лампочку внутренней связи между блоками. Она не успевает ничего, потому что слышит голос того, кого никогда бы слышать не пожелала.

— Привет, Прайс.

Она не понимает, почему реанимация — желтая, ведь там все ходят в зеленом, в таком мерзко-грязном зеленом, словно бы так и нужно для надежды на лучшее.

А лампочка, чертова лампочка, оранжевая и почти тусклая, светится ее именем.

— Прескотт, — шипит она в трубку. — Какого хера...

— К нам только что привезли твою подружку, — слышит она. — С полным отеком легких и почти полным параличом дыхательного центра.

Он говорит это так, будто сообщает о вручении премии за лучшую роль в фильме ужасов. Растягивая каждое слово. Каждый звук. Он тянет гласные, наслаждаясь тяжелым дыханием Хлои, которое слышно, кажется, даже с другого конца больницы.

— Я не думаю, что ты увидишь ее живой, — говорит он, и Прайс чувствует, как Нейтан улыбается. — Ну, разве что если очень поторопишься. — И добавляет, шипя: — Никто тебя уже не спасет, Прайс. Никто.

Хлоя думает, что достигнет двери кабинета первой, но худая фигурка в криво надетом белом халате уже мчится впереди нее, будто прочитав каждую мысль заранее: Макс не тормозит на поворотах, открывает двери бейджиком, не позволяя терять и микросекунды убегающего времени; Хлоя слышит позади себя тяжелые шаги Норта и легкую поступь Истера, но ей плевать.

Поворот — поворот — лифт — коридор — лифт — реанимация.

Истер сразу же направляется к Дэниэлу, Норт — к Рейчел, лежащей меж трубок, вновь поставленной на ИВЛ, Хлоя кидается вслед за ними в комнату, но Макс — хрупкая и, казалось бы, слабая Макс — удерживает ее в своих объятиях, пока Хлоя бьется, словно ураган в крошечной комнатке с панельными стенами.

— Рейчел! — кричит Хлоя. — Рейчел!

В реанимационной — всегда громкой, наполненной аппаратными звуками — сейчас невероятно тихо, и тишина эта глушит, давит на Прайс, сжимает ее, крутит, завязывает узлом и вжимает, втаптывает в пол; и Хлоя падает на колени, когда Макс все еще прижимает ее к себе — нелепо обхватив за талию, цепляясь за белый халат, зовя по имени.

— Хлоя, она жива, жива, она жива, Хлоя, жива, жива, жива. — Колфилд баюкает, успокаивает, лелеет; а Прайс только смотрит на то, что происходит за стеклянной дверью — тысячи трубок-веток-дренажей, крики Норта, целый штаб медсестер, а потом она слышит совсем рядом голос Хейдена, командующего везти Эмбер к нему на стол, и спорящий с ним рык Норта, и для Хлои все снова теряется в этой скручивающей тишине, в которой она не может разобрать ни звука, ни слова, ни-че-го.

Вакуум.

Колфилд бьет ее по щеке — голова отчего-то сразу наполняется болью, Колфилд — бьет; и эта мысль вместе с тихим, но уверенным «прости, Хлоя» позволяет Прайс подняться и включить голову.

— Я в порядке.

Болезненный выдох.

— Что произошло? — Это Макс, это ее Макс спрашивает проходящего мимо растерянного Джонса. Ее Макс сейчас берет на себя всю ответственность и всю боль за происходящее вокруг.

— Ей поставили три кубика теопентала, — говорит Хейден. — Пока нас не было.

— Кто их назначил? И зачем? — Макс силится вспомнить название лекарства среди бумажек, но не может.

— Думали, эпилептический припадок, оказалось — осложнение отека легких, — сбивчиво говорит Джонс. — Плюс повышенное черепное. Дыхательный центр полностью угнетен, только что поставили на ИВЛ, но стабилизировать не можем — давление опять упало, плазмозамещающие растворы не помогают, пробуем инотропы. Нужен диазепам, но боимся.