Макс Колфилд.

Хлоя делает кипяток еще горячее.

Не думать об этом. Не сейчас. Даже не сметь. Даже не пытаться.

Колфилд.

— Хлоя, открой!

Колфилд, сидящая под ее входной дверью уже... сколько? Час? Два?

Когда Рейчел увозили, больничные часы показывали шесть. Все произошло за два часа — она не могла в это поверить. Всего-то два часа. За сто двадцать минут все поменялось.

Или нет?

— Хлоя Прайс, открой эту чертову дверь, или, клянусь, я вышибу ее!

Крики Колфилд слышны даже сквозь потоки воды — сильные, больно бьющие по плечам струи душа.

Хлоя не хочет открывать — она хочет, чтобы ее оставили в покое, забыли о ее существовании, дали ей мешок времени и сказали: вот тебе награда за твои труды, делай с ней, что хочешь; и вот тебе еще пара часов сверху — на крепкий сон и отдых; и неплохо было бы найти в этом мешке бутылку виски.

Хлоя не хочет открывать — но Колфилд стучит ногами так, что стены скоро заходят ходуном, выкрикивает проклятия и чуть не плачет — о, Прайс знает, что такое злые, отчаянные слезы, она сама недавно в порыве жалости к себе царапала ногтями свои колени, потому что даже в такой ситуации знала: повредить руки — сломать жизнь.

Поэтому Хлоя встает и идет открывать, наплевав на то, что с ее одежды рекой течет вода, что она опять затопит соседей, и на то, что о ней подумают, если ее увидят.

Она открывает только потому, что вчера сделала выбор — а за свои поступки нужно нести ответственность, да, например, за жизнь спасенной Рейчел ей тоже нужно нести ответственность, за сердце Макс, врученное ей в подарочной коробке, — тоже; да вот куда бы это все засунуть, кому бы это все спихнуть, чтоб самой не сдохнуть?

— Заткнись, Колфилд, — устало говорит Хлоя, поворачивая ключ в замке. — Я тебя ненавижу.

— Пф, — фыркает Макс, заходя в квартиру.

Ей все равно — ее внутренний стержень потаскан и залит смолой, но крепок и готов выдержать, если надо, их обеих. Маленькая хрупкая девочка с полароидом и обгрызанными волосами может спасти кого угодно.

Гребаный, черт бы его побрал, альтруизм.

Хлоя возвращается под кипяток и впивается в кожу головы ногтями.

Макс ее не трогает.

Макс ее никогда не трогает, собственно, что все те восемь дней до праздника, что в самом начале практики, что теперь — Макс ее не трогает, потому что знает, что сейчас Прайс больше всего на свете хочет закончиться.

Как сама Колфилд.

Ебаный, мать его, альтруизм.

Вместо вопроса «как там твоя экс-любовница?» Макс кидает Прайс полотенце и выключает воду, собирает листочки, аккуратно раскладывает их на одеяле; раздевает Прайс (глухая тоска синицей бьется под ребрами), накидывает сверху пару футболок и усаживает ту на кровать.

— Голодная?

Это, кажется, первое ее слово после «открой эту чертову дверь».

Хлоя мотает головой, мол, нет, не голодная, но Макс все равно насильно кормит ее чем-то картонно-домашним, наскоро приготовленным, лишь бы в желудке у Прайс хоть что-то да было.

— Что-нибудь болит?

Да ничего у меня не болит, орет Хлоя, отвали от меня, отстань от меня, ты задолбала со своей заботой, отвали, отстань, нет, не уходи, даже не вздумай сейчас уходить.

— Спасибо за таблетки. — Она выпивает их залпом.

И Макс улыбается. Россыпь веснушек и морщинки под глазами поселяют внутри Хлои какое-то странное жгучее тепло.

— Спать, — велит ей Колфилд, поджав губы и кивнув самой себе.

И Хлоя отключается.

*

Рейчел танцует, вешаясь на шею своего нового темнокожего друга — она называет его своим Небом, он зовет ее Солнцем; и губы Рейчел целуют каждый сантиметр его черно-медного тела.

Он высок, статен, хорошо сложен, носит очки и работает, кажется, в каком-то государственном учреждении, Рейчел никогда не вслушивалась в это. Она только клала голову ему на плечо и шептала, что теперь она вся его.

— Я бы бросилась ради тебя с маяка вниз, я бы разбилась о волны, стала бы потоком света... — говорит она исступленно.

Новая любовь — новая маска, тысячи разбитых сердец — тысячи хрустальных осколков под каблуками.

Она кружит голову — и кружится в бешеном танце сама, жмется всем телом — и не понимает, почему вдруг в голове все начинает плыть от всего лишь третьего бокала; а потом, широко распахнув подведенные золотом глаза, видит, что перед ней совершенно другой человек, не он.

Рейчел падает на какой-то диван — и к ней тянутся руки, она визжит и брыкается, чувствует себя золотой рыбкой в этом страшном аквариуме с серной кислотой.

Все двигается и вращается вокруг нее.

Кроме китов, выброшенных на берег.

Они не поплывут никогда.

*

Хлоя просыпается с криком, но крик ее душится в объятиях Макс — она царапает ее тело под футболкой, бьется в какой-то агонии и затихает лишь тогда, когда Колфилд — ее Колфилд — целует в висок и шепчет: всехорошовсехорошовсехорошо.

— Макс.

Ледяной лоб Хлои утыкается Колфилд в плечо, и она гладит растрепанные синие волосы.

— Т-ш-ш... Все хорошо. Я здесь. Мы у тебя дома. Сейчас три часа дня. Ты спала не так уж и долго.

Хлоя снова подскакивает, но Макс надавливает ей на плечи и вздыхает.

— Дэниэл отправит все результаты по электронке. Я позвонила Джастину — он подъедет туда, как только сможет. Рейчел перевели в другую палату, я нашла Истера и попросила, чтобы с ней постоянно кто-то был. Сейчас она будет спать, а вечером ты сможешь ее навестить. И вечером, Хлоя, — это после семи. А не сейчас, как ты, я так подозреваю, думаешь.

Прайс смотрит на Макс и не понимает, почему тьма расступается перед ней, раздирая всю ее квартиру напополам, вместе с отвратительно-белой стеной, с яркими бумажками, с заклеенным окном. Тьма рассыпается перед Макс, оставляя только какие-то шорохи и шаги, и Прайс думает, что все, конец, точка — она сошла с ума, потому что Колфилд вся окутана светом.

Макс делает шаг в сторону.

— Хлоя?

Свет исчезает, и Хлоя облегченно выдыхает — это просто Колфилд стояла в луче солнца.

Наверное.

Так она себе внушит.

Потому что думать о том, что Хлоя Прайс резко сошла с ума, — это как-то неправильно.

Потому что Хлоя Прайс, которая кардиохирург с кучей каких-то дипломов и грамот, Хлоя Прайс не может взять и свихнуться.

Макс ведет себя как обычно: возится на кухне, пытается отвлечь Прайс, иногда подлетает и целует ту в щеку; и Хлоя чувствует себя масляной каплей, размазанной по горячей сковороде.

Макс не задает вопросов, она просто общается с Джастином, иногда пишет ему смс-ки и в конце концов забирается к Прайс на кровать, захватив с собой домашнее задание по анатомии.

И Хлоя смиряется — плечи опадают, она пьет кофе, даже позволяет себе почувствовать вкус горячего супа и помогает Макс вычертить мембранный потенциал мышечных тканей сердца.

Хлоя просто лежит на кровати, не думая о том, что происходит — Колфилд умудряется заполнить собой все пространство вокруг, забрать все черные нитки-мысли, замотать в клубок и выбросить.

— Мы сейчас соберемся, поедем и посмотрим анализы вместе, хорошо? — говорит студентка, и Хлоя не находит в себе смелости с ней спорить. У Макс внимательный, почти пронзительный взгляд, и она сильно отличается от той Колфилд, что пришла к ней на практику несколько недель назад.

От той девочки, чье имя она даже не хотела запомнить.

— Знаешь, я подала заявление на перевод в хирургию, — невзначай замечает Макс, щелкая кнопкой кофемашины. Игла пробивает капсулу с глухим звуком, и студентка с наслаждением вдыхает аромат прессованного кофе. — Ну, у себя в университете. Попросила, чтобы дали практику в интенсивке, и взяла пару спецпредметов с третьего курса — буду ходить вместе с ними. Решила, что будет неплохо начать все изучать заранее.

Хлоя вздыхает.

— Значит, лет через пять к нам в отделение придет кардиолог мисс Колфилд? — фыркает она. — Боюсь, я не переживу этого.