— Убрали электроэнцефалограф, циркуляция крови почти нормальная, вентрикулярный катетер тоже сняли: давление сильно снижено. Вообще, постарались освободить от приборов, — отчитывается Норт. — Начали проверять рефлексы, но у нее слишком сильная дискоординация. Ждем анализов.

— Что с памятью?

Норт качает головой:

— Да она пришла в себя на пару минут, потом на час уснула, потом опять — на десять, и снова в сон; сейчас вот очнулась. Уже вызвали нейрореаниматолога, ждем.

— Ничего не можете проверить, что ли? — Хлоя начинает злиться. — Пойду сама, значит. Речь и разум же можно сразу диагностировать, ну?

— Прайс, подожди, ты себя видела? — Норт придерживает ее, но Хлоя ужом проскальзывает в палату.

Рейчел кажется сломанной веточкой посреди огромной кровати, вся с ног до головы укутанная одеялом, под которое ведутся трубки капельниц и катетеров; и эти ее карие, почти совсем потухшие глаза кажутся невероятно огромными на остро вычерченном, сильно похудевшем лице с провалами скул.

Но она живая. Она видит, чувствует, и Прайс может наблюдать за ее грудной клеткой, рвано поднимающейся и опускающейся вверх-вниз без помощи аппарата. Рейчел дышит сама, и каждый вдох-выдох для нее — тяжелое испытание, которое она преодолевает.

Комната погружается в гробовую тишину — приглушенный писк приборов Хлоя давно перестала тут замечать, и она присаживается на стул возле кровати, не в силах отвести глаз от Эмбер.

Они молчат — но то, что Рейчел узнала ее, пусть и не сразу, а спустя несколько секунд, то, что Рейчел поняла, кто перед ней, — стягивает Хлою в тугой узел, заматывает в рваную ленту и разрывает пополам; потому что потом Эмбер растягивает сухие, в трещинах, губы в улыбке и произносит первые за полгода слова:

— Хорошо, что это ты.

И хрипло, надсадно смеется.

Прайс требуется вся выдержка, отточенная годами, чтобы не зарыдать, и ее губы даже не дрожат, когда она спрашивает:

— Как тебя зовут?

— Ты забыла мое имя. — Долгая пауза, а затем высокий хрип: — Хлоя Прайс? Ты выглядишь так, — снова пауза, — будто только что пришла с концерта FIREWALK.

Хлоя улыбается: криво застегнутая мятая рубашка, заправленная в джинсы без ремня, небрежно наброшенный халат, совершенно не подходящий по размеру, и разношенные кеды — да, определенно, она студентка-медик с концерта какой-нибудь рок-группы.

— Меня заставили выступать на университетском собрании, — все еще улыбаясь, отвечает Хлоя, проверяя составы капельниц, беря карту, на этот раз новую, в синей обложке, и занося туда данные. — Скоро сюда прибудет нейрореаниматолог. Он посмотрит тебя всю, и мы возьмем анализы, чтобы узнать о последствиях. Тебе нужно отдыхать.

— Дрю сказал, что я пролежала так полгода. — Высокий шелест голоса Рейчел отдаленно напоминает Хлое ветер, гуляющий в кронах деревьев. — Я не хочу больше спать. — Каждое слово дается Рейчел с трудом; Хлоя видит, как она пытается казаться сильной. — Не надо меня... усыплять. Пожалуйста, — еще тише, еще отчаяннее. — Останься?.. — просит она.

Так, как умеет просить только Рейчел.

Хлоя кивает одновременно с тем, как в палату входит ДаКоста — низкий и тучный, он без тени улыбки, даже не здороваясь, сообщает:

— Начнем со стандартной терапии, затем по мере анализов будем смотреть. Ты все еще временно на парентеральном питании — глюкозе, витамине С, плазмозаменителях типа реополиглюкина. Добавлю тебе солевой раствор и альбумины. Думаю, стоит назначить уколы слабых иммуномодуляторов. Стероиды оставляем: кортизон тебе необходим. Доктор Прайс хочет сделать все анализы как можно скорее, чтобы в случае чего начать лечение, поэтому сейчас ты отдохнешь, а потом мы начнем процедуры. У вас пятнадцать минут, доктор Прайс. После я заберу мисс Эмбер отсюда и верну ее к полудню.

— Это безопасно? — Прайс хмурится.

— Мы сведем все риски к минимуму, — отвечает Дэниэл. — Если что, сразу прекратим процедуру. — И добавляет едва слышно: — Хлоя, можно тебя?

Прайс выходит в коридор вместе с ним, и анестезиолог-реаниматолог сразу же говорит:

— Она пытается дышать сама, но я слышу, что ее легкие не в порядке; я переведу ее обратно на ИВЛ, как только замечу что-то странное. — Дождавшись, пока Прайс кивнет, он продолжает: — Кроме того, тут явно может начаться отек мозга. Если подтвердится — сажаю на диуретики и контрикал. Я бы советовал вообще в таком случае делать вентрикулостомию, но она не перенесет подобного. Держись, Прайс. — Он пытается подбодрить ее, но выходит из рук вон плохо. — После двух я дам тебе первые результаты.

Хлоя только кивает и кивает, молча слушая, позволяя мозгу работать на полную, составляя крошечные микросхемы-цветные листочки, развешивая их в своей голове. Ей катастрофически нужно время. Время и кто-то, кто расставит все в нужном порядке, чтобы собрать целую картинку из кусочков мозаики.

Но все это — через пятнадцать минут.

Хлоя возвращается в палату, крепко закрывает за собой дверь и с ногами забирается на стул.

Рейчел смотрит на нее ланьими глазами, и на ее белой-белой коже плетет лучи-паутинки первое утреннее солнце.

— Так ты действительно доктор? — шепчет она, улыбаясь. — Я в надежных руках.

— А кто ты, Рейчел? — спрашивает Хлоя и ловит недоуменный взгляд.

— Думаю, — Эмбер пытается пошевелить рукой, но выходит слабо, — я что-то вроде материи. Энергии. Помнишь утро в Аркадии? Когда мы проснулись...

Каждое слово — чертов труд, шаги босыми ногами по острому щебню, искусанные в кровь губы.

— Когда мы проснулись, — эхом повторяет Прайс, — и все вокруг нас дышало, да?

Рейчел кивает.

— Вот я хотела стать тем дыханием. Но не вышло. — Улыбка кривит губы; и Хлоя думает, что она улыбается слишком много для той, кто находится в ее положении. — Я потерялась, Хлоя. Сбилась с пути.

Кашель. Быстрый, отрывистый, сухой — а затем вдох, и снова:

— Я так рада, что ты здесь, — говорит Рейчел.

Хлоя подает ей стакан с водой, и Эмбер делает глоток через трубочку — такой трудный, но все же самостоятельный. Она похожа на высохшее дерево, думает Хлоя, спаленное, сожженное, серое и безымянное. От Рейчел ничего почти не осталось.

Кроме солнца, в котором они обе до сих пор горят.

— Рейчел, расскажи мне, попробуй, хотя бы попытайся, — просит Хлоя, беря ее руку в свою. Кажется, тонкое запястье может сломаться в любой момент, если на него надавить слишком сильно, — что ты помнишь последнее?

Эмбер хмурится, а потом широко распахивает глаза, ловит луч света и часто-часто моргает, будто пытаясь его смахнуть.

— Там были киты. Киты и люди. Сначала черно-белые, а потом цветные. И грохот. Бам! — Палец ее правой руки дрожит, будто она нажимает на курок пистолета.

— Киты тоже были черно-белые? Мертвые или живые? — Хлоя напрягается.

— Они были... вмерзшие. Словно выброшенные на берег. Но не мертвые, точно не мертвые. — Она пытается качать головой и снова заходится в кашле.

— А люди?

— Черно-белая тоже была выброшена, — говорит Эмбер. — Но еще дышала. Я уверена в этом. Я знаю, что это такое — быть выброшенной, но еще дышать. Я знаю! — вдруг вскрикивает она, и пульсоксиметр заходится писком, но тут же успокаивается. — Но она уже мертва. Такие долго не живут...

— Какие? — Прайс наклоняется к ней.

— Связанные, — выдыхает Рейчел ей в губы.

Медик подается вперед, но дверь громко хлопает, и Хлоя, не дожидаясь, пока ее выставят, кивает ДаКосте и поворачивается к выходу.

— Мне страшно, — честно говорит Эмбер, через силу поворачивая голову к Хлое. — Мне так страшно, что я умру здесь.

— Не умрешь, — резко обрывает ее кардиохирург.

— Ты же не бог, Хлоя Прайс, — грустно вздыхает Рейчел.

— Я с ним договорюсь.

*

Кипяток. Кипяток на макушке, кипяток в венах, кипяток повсюду. Хлоя не знает, сколько сидит в кипятке с валяющимися повсюду цветными листочками. Наверное, сейчас уже одиннадцать утра. Макс Колфилд наверняка проснулась.