— Иллюзии обольщают, — тихо говорит Уоррен и растворяется — так, как умеет раствориться только Уоррен Грэхем, оставляя за собой очередную разбитую надежду.
И пиджак, в который все еще кутается Макс Колфилд.
Хлоя кажется такой хрупкой и непрочной, что если ее коснуться, она рассыпется на тысячи осколков, которые потом не соберешь.
— Ты выглядишь такой усталой, — говорит Макс первое, что ей приходит в голову, потому что тишина между ними становится невыносимой.
— У меня были две операции в выходной. — Хлоя пытается улыбнуться, но улыбка выходит слишком фальшивой. — Потом пришлось ехать сюда.
Глоток. Глоток. Глоток. Хлоя пьет вино, словно воду, и Макс не спрашивает, какая это по счету бутылка, в конце концов, она, наверное, вообще не в том положении, чтобы такое спрашивать.
Только вот все равно, отчаянно осмелев, она забирает бутылку у Прайс, отставляет ее в сторону и берет ладонь кардиохирурга в свою.
А в следующее мгновение пытается убедить себя, что мурашки — это от холода.
Сейчас Хлоя кажется ей такой настоящей, уязвимой и человечной, что Макс просто предлагает:
— Давай я увезу тебя домой и уложу спать.
— Нет, — мотает головой Прайс. — Мне надо еще выпить, чтобы вернуться.
— Ты сегодня уже влезала в ад и разгоняла там чертей, так может, хватит геройствовать?
Тогда Хлоя поворачивается к ней, и сапфировые глаза опять порождают шторм в серо-цирконовом море Макс, круша все на своем пути, разбивая о скалы и выбрасывая на берег осколки захороненных мыслей-сокровищ.
— Ты ведь чертовски устала, Хлоя... — шепчет Колфилд, и, словно в замедленной съемке, Хлоя наклоняется к ней.
Когда их губы разделяют сантиметры, на лестнице позади них слышится смех. Макс узнает голоса Стэф, Даны, Джульет и нескольких парней с ее потока. От неожиданности она дергается, и бутылка с недопитым вином падает вниз, оставляя за собой алые следы; смех сразу же замолкает.
— Они что, идут сюда? — спрашивает Прайс, а потом Макс улавливает искру сумасшедшего синего огня в глазах медика: — Спрячемся от них?
Колфилд кивает, переплетает пальцы и буквально тащит тихо смеющуюся Хлою за собой — меж узких стен корпусов, по деревянным скользким лестницам, через черный ход пробираясь в общежитие.
В самом тесном коридоре Хлоя ловит губы Макс своими, обхватывает ладонями ее лицо и прижимает ее к себе; терпкий вкус вина, сигарет и сладких десертных вишен пьянит и кружит, и Макс тяжело дышит, жмется в ответ, жмурясь от удовольствия, и, едва найдя в себе силы оторваться, вновь тянет Хлою за собой.
Дверь в комнату Макс захлопывается с такой силой, что со стены слетает несколько фотокарточек, и хохочущая Прайс падает на кровать, на ходу избавляясь от лакированных оксфордов.
— Боже, Колфилд, только представь их лица, если бы они нас увидели вместе! — смеется она. — Да ты бы завтра живой не встала, они бы забили тебя камнями на площади! О господи, — Хлоя расстегивает верхнюю пуговицу рубашки, — как жарко! Ты же не против, если мы переждем момент у тебя в комнате? Только свет не включай, а то нас сразу обнаружат.
Макс осторожно вешает пиджак Уоррена на вешалку и качает головой, улыбаясь:
— Можешь оставаться здесь, сколько хочешь, у меня даже есть запасное одеяло для тебя. Интересно, они что-нибудь видели?
— Думаю, нет, потому что они направлялись к парковке. — Под неодобрительный взгляд Макс Прайс щелкает зажигалкой, но передумывает и бросает незакуренную сигарету вниз. — Посмотри в окно, у тебя же должно быть видно.
Макс подходит к запотевшему от духоты комнаты окну и упирается в раму ладонями, со скрипом поднимая его наверх; двор пуст: все студенты ее отделения на празднике, и только одинокий фонарь скудно освещает все пространство внизу.
Колфилд не слышит — чувствует, как Хлоя оказывается позади нее, обжигая шею горячим дыханием, пуская россыпь мурашек, и ее руки — сильные тонкие руки — обхватывают талию Макс сзади.
Хлоя думает, что если бы она могла видеть клеточки их тел, то сейчас они бы синхронно задрожали — и взорвались, потому что Макс Колфилд — ее Макс Колфилд — повернулась к ней и прижалась к губам так отчаянно-сильно, что Прайс всю скрутило в дикую фиолетовую спираль с одной-единственной бьющейся точкой.
Ее сердцем.
Эти дорожки поцелуев на хрупкой шее, эти прикосновения к тонким ключицам, прижимающаяся бумажная Макс в своем нелепом платье и этих...
— Какие же у тебя отвратительные туфли, — выдыхает Хлоя ей в губы, и Макс пытается наклониться, чтобы их снять, но ее руки быстро перехватываются. — Оставь. Не люблю совершенство.
— Чертовы медики, — на вдохе произносит Колфилд, закрывая глаза.
Хлоя кладет ладони ей на предплечья и ведет вверх, задерживаясь на острых плечах, кончиками пальцев ощупывая косточки, языком касаясь губ Макс, словно дразня, а затем целуя так быстро, что спираль внутри нее самой начинает скручиваться еще сильнее.
— Хлоя... — Она так жадно глотает воздух, пытаясь удержаться в реальности хотя бы краешком сознания, что не может позволить себе что-то большее, чем проклятое четырехбуквенное.
Но Прайс знает, что хочет сказать Макс — этот вопрос висит в воздухе, преследует и ходит за ней по пятам уже почти восемь чертовых дней.
— Я сделала выбор, — шепчет Хлоя и чувствует, ощущает, слышит этот выдох.
И шепчет что-то еще, что-то совсем бессвязное и почти беззвучное, медленно расстегивая молнию на платье, обнажая худые лопатки, прижимаясь к ним руками, будто забирая все тепло, исходящее от покрытой мурашками спины.
И пока Хлоя пересчитывает оголенные позвонки подушечками пальцев, Макс пытается дышать, но едва платье вместе с бельем падает на пол, она как-то изломанно выгибается, подается навстречу, упирается лбом в плечо Прайс и теряется в глухом стоне.
— Ш-ш-ш... — Кажется, это Хлоя усмехается ей в шею.
Они делают шаг назад, спотыкаются обо что-то в темноте (Макс слышит грустный звон гитары), и студентка первой падает на кровать, увлекая за собой Хлою.
И все рамки заканчиваются.
Стираются.
Исчезают.
Рубашка Хлои снимается удивительно легко, обнажая тонкую линию белого белья; Макс расстегивает пуговичку на узких джинсах, быстрым движением стягивает их, слышит звук падения телефона и следом какую-то шутку и смеется вместе с Прайс.
А потом их взгляды встречаются.
Хлоя думает, что сейчас должны возникнуть тысячи неловких моментов-прикосновений, но Колфилд просто прижимается всем телом к ней еще ближе и выдыхает едва разборчивое «давай», и в опутанном поволокой взгляде кардиохирург видит лишь безграничное доверие.
В глазах Хлои пляшут черти.
В почти кромешной темноте Макс тянется к груди Хлои, проводит пальцами по каждому выступающему ребру, касается ложбинки между грудью, исследуя, пробуя, ощущая; молочная кожа с россыпью родинок и мелких шрамов кажется серебряной в бликах уже начинающей выступать из-за облаков луны.
Они трогают друг друга так долго, что Макс просто теряет эту грань между прикосновениями и занятием любовью; Хлоя оставляет поцелуи-метки, не забывая коснуться сухими губами даже ее запястий. Покорно-податливая Макс изгибается дугой, подается навстречу и тихо стонет:
— Хлоя, Хлоя, Хлоя...
Для Прайс все сплетается в один гигантский торнадо — и она становится его эпицентром, раскручивающейся спиралью, сладкими точками-пульсациями: нависая над обнаженной Макс, позволяя той выбирать такт, сжиматься и пульсировать; и, черт, Макс такая узкая, что у Хлои сводит фаланги пальцев, а когда она затаивает дыхание перед последним выдохом, то Прайс вскрикивает вместе с ней — от неожиданной судороги, скрутившей запястья.
С Хлоей все иначе — не дав той сказать ни слова, Макс слишком быстро переводит дыхание и резко садится, несмотря на мягко пульсирующую боль в низу живота, пока еще слишком крошечную, чтобы придавать ей значение.
— Даже не думай меня останавливать, — шепчет она, обхватывая хрупкие колени Хлои своими.