И чтобы провести с ним еще одну ночь, сука Эмбер ставит ему условие:

— Последняя фотография, — говорит она ему по телефону, не переставая смеяться. — Купи меня за фотку, Прескотт. Я знаю, что у тебя дома есть целая коллекция фотиков, купи меня за ту, за которую я бы тебе отдалась. Ту, за которую я бы захотела загореться для тебя.

Когда Рейчел приезжает в его квартиру, чтобы посмотреть на фотографию, то в страхе прикладывает ладони ко рту — веревки-змеи, накачанное наркотиками тело, борящийся за реальность взгляд; она не знает эту девушку, но ей хочется скрыться во мраке, спрятаться, затушить свой свет, выключить солнце.

— Ублюдок.

— Брось, ты же сама хотела.

— Ты ублюдок. Она почти ребенок... Отпусти меня!..

Печальный взгляд застывшей на фотографии Саманты колет Рейчел сильнее, чем тонкая стальная игла шприца с фенобарбиталом в руке Нейтана.

*

Макс второпях застегивает молнию свободного черного платья, растрепывает волосы и, пару минут подумав, все-таки затягивает застежку туфель на шпильках — не всегда же Виктории быть единственным «шпилечным» воспоминанием в голове у Прайс?

Каблуки Макс тонкие и невысокие — меньше двух сантиметров, с туфлями Чейз не сравнить, но время, проведенное ей в магазине, того стоило. И неважно, что платье дешевое и похоже на болтающуюся тряпку из-за не самой удачной ткани, а на остаток денег до конца месяца еле-еле можно будет дотянуть.

Просто эти дурацкие лодочки, эти чертовы бордовые лодочки — хоть какой-то элемент взрослости в ее жизни.

И она все равно опаздывает — пересдача анатомии закончилась только в семь вечера, и преподавателю было плевать, что в это время в большом зале праздник уже был в самом разгаре. На сборы Макс тратит еще сорок минут, успевая только принять душ, высушить волосы, мазнуть темными тенями под глазами и одеться.

В большую сумку падает полароид, и, в очередной раз забыв закрыть за собой дверь комнаты, Макс выбегает в пустой коридор.

Когда она входит в большой зал, голос Хлои Прайс заполняет все ее частички своей глубиной и какой-то выразительной дерзостью, присущей только Хлое; она не успевает услышать всю речь целиком, но обрывок, донесшийся до нее сквозь большие динамики, отпечатывается на ее ребрах, как увековечиваются буквы в мраморе:

— ...пока я тут болтала с вами, можно было провести операцию и спасти чью-то жизнь. — Хлоя стоит на сцене с закрепленным на кафедре микрофоном, в идеально-белоснежной рубашке с расслабленным на ней галстуком и узких черных джинсах; и свет прожекторов, направленных на нее, путается в синих взъерошенных волосах. — Наверное, мне пора заканчивать. — Она как-то устало улыбается. — Напоследок совет: время, что есть у каждого из вас, не повторится. Будь это пропущенная чашка кофе с другом детства, не сданный вовремя зачет или пересадка сердца. Это все не воссоздать вновь, не отмотать назад, не исправить, — повторяет Прайс. — Пусть ваши скальпели всегда будут заточены. Удачи.

Ей аплодируют, и звук хлопающих ладоней оглушает Макс, не сводящую глаз с Хлои. Едва Прайс спускается со сцены, как оказывается в центре внимания — студенты окружают ее, засыпают вопросами, но медик лишь отшучивается или отвечает невпопад; и Колфилд в очередной раз замечает, что кардиохирург выглядит очень измотанно: так, словно провела несколько операций, перед тем как выйти на сцену.

Хлоя замечает Макс в толпе, лениво машет рукой и вымученно улыбается; Макс растягивает губы в ответ, подходит к небольшому столу и берет оттуда два красивых стакана с пуншем. Несколько попыток попасть поближе к Хлое — и вот она протягивает медику фужер.

— Спасибо, — благодарно шепчет Прайс, залпом осушив стакан. — Здесь бесконечно жарко... и глупо.

— Как только выступит декан, я смогу уйти, — говорит Макс, поправляя платье. — Мне нравится твой... Ваш галстук, доктор Прайс.

Галстук у Хлои действительно великолепный — если присмотреться, на черном атласе изображены крошечные серебряные кости, издалека похожие на обычный узор. Прайс улыбается, на этот раз почти искренне.

— А мне нравится Ваше платье, мисс Колфилд. — Хлоя сверкает глазами. — Кажется, примерно о таком говорил Джастин, когда имел в виду мешок для... эксгумации. В общем, Вы в своем репертуаре.

Макс поджимает губы, не зная, обижаться ей или смеяться; но, в конце концов, это же Хлоя Прайс, так какая разница, медик все равно выйдет победителем.

Макс смотрит на Хлою, успевшую вновь обрасти студентами, — несмотря на черно-белую гамму, она ярким пятном выделяется среди других, и даже усталость на лице, именно такая, какая может быть только у врача, не позволяет Хлое потерять что-то свое.

— Она идеальна, — восторженно произносит Джульет, стоящая рядом, и Колфилд на автомате кривится от приторно-сладкого тона. — Мне кажется, весь поток хотел бы...

— Заткнись, Джульет, — машет головой Макс. — Просто замолчи.

— Учиться у нее... Ты просто ненормальная, — бросает Уотсон, подходя ближе к Прайс, и до Колфилд доносится ее «доктор Прайс, мы можем сделать селфи на память?»

— Я тебе что, знаменитость? — вдруг огрызается Хлоя. — Джастин Бибер в другом корпусе, детка.

Уоррен оказывается около Макс так внезапно, что девушка вздрагивает от неожиданности: три розы — сладко пахнущие, алые и длинные — ложатся в ее руки, слегка кольнув ладони шипами.

— Ты чудесно выглядишь, Макс, — говорит Грэхем, и его ладонь касается затылка. — Это... тебе.

Колфилд смущенно вспыхивает, и Уоррен целует ее в щеку.

На удивление, разговор с Уорреном именно сегодня дается ей очень легко. Грэхему определенно есть чем гордиться — недавно он получил какую-то важную премию (Макс опять забыла какую) и, вернувшись из недельной поездки по Европе, привез массу историй, увлекающих студентку в мир дождливого Лондона и пастельного Парижа.

Уоррен много говорит про мосты — почему-то именно эта тема заинтересовывает Макс больше всего. Уединившись в углу, Колфилд, прижимающая к себе розы, и Уоррен, показывающий ей фотографии в своем телефоне, выглядят со стороны как влюбленная пара, оттого никто их не беспокоит.

Выступление декана они оба слушают вполуха: Уоррен приобнимает Макс за талию (и как только она позволила?) и наслаждается моментом, а Макс все никак не может дождаться, когда можно будет выйти на свежий воздух — еще не совсем весенний, но уже не настолько холодный, чтобы сразу сбегать в тепло.

Уоррен одергивает черный костюм-тройку — да он просто воплощение темноты, думает Макс — и сам тянет ее за руку на улицу, едва декан сухо оброняет: «Можете развлекаться».

Через несколько минут они стоят, опираясь на латунный парапет, и Колфилд все так же восторженно слушает про чужие страны, думая об упущенных возможностях: поступи она на факультет фотографии, наверняка бы тоже путешествовала по миру; и совершенно неважно, что Уоррен — вообще физик.

Грэхем накидывает ей на плечи свой пиджак и, пользуясь моментом, вновь задерживает губы на щеке студентки.

— Ты совсем не пьешь сегодня, — говорит он.

— В прошлый раз это плохо кончилось, — грустно усмехается Макс. — Да и разве здесь есть алкоголь?

— Я видел у сцены котлы с кое-чем, что выглядело явно крепче пунша, — смеется Уоррен. — Кстати, в Лондоне на ужин не принято пить вино, а я-то думал, что оно чуть ли не самый важный...

Дальше Макс не слушает: по ступенькам изломанными шагами спускается Хлоя — синева ее волос ярко отражается даже при тусклом свете уличных фонарей, — держа в одной руке початую бутылку вина, а в другой — сигарету.

То, что ей холодно, Макс замечает сразу: полурасстегнутая белая рубашка и джинсы для такой погоды совершенно не годятся.

Хлоя облокачивается на ограждение, и светлая ткань рубашки прилипает к ее телу, но ей все равно — Прайс смотрит куда-то вдаль, и тонкие пальцы сжимают горлышко стекла так, словно это единственный якорь, удерживающий ее в реальности.

— Я должна... подойти. — Макс не понимает, сказала ли она это вслух или подумала.