И Макс думает, что, наверное, именно так больно тому, кто открывает свои руки для объятий, а на деле в ладони забивают стигматы.

Прайс смотрит на нее, но не говорит ни слова.

Потому что сейчас — вот именно сейчас — им не нужны эти ворохи звуков.

Они так и сидят в тишине — осекшаяся Макс, не знающая, что говорить; и Хлоя, состоящая из тысячи иголочных ушек, среди которых только одно с нитью.

— Ты ведь знаешь о нас с Рейчел?

И это — единственный вопрос, сорвавшийся с губ Хлои, способный разломать, разорвать напополам совершенно не ожидавшую такого Макс; потому что от него не спрятаться; не сделать вид, что не понимаешь, о чем речь; она сама себя загнала в ловушку одним простым вопросом.

Ты. Знаешь. О. Нас. С Рейчел.

И медленно-медленно, не сводя глаз с лица Хлои, она кивает в ответ.

За дверьми кабинета кто-то носится туда-сюда, Макс слышит громкоговоритель — кажется, всех свободных хирургов вызывают в детское отделение, но Прайс не двигается с места.

Сейчас Хлоя расскажет ей все сама: всю их историю, с самого начала, а Макс будет ее обнимать и прижимать к себе, может быть, она даже заплачет, попытается убежать, но все равно рано или поздно замрет, закостенеет в объятиях студентки, целующей ее в синюю макушку, пахнущую черникой и сигаретами.

Хлоя открывает рот.

— Спасибо, что делаешь это для меня.

И все разбивается.

Колфилд закрывает лицо руками — всего на секунду, чтобы вытереть слезы от боли в поломанных ребрах, а потом вскакивает и быстрым шагом идет к двери, что-то бормоча про папки.

И уже когда дверь почти совсем закрывается, Макс произносит едва слышно:

— Вы бы поступили точно так же для того, кого любите.

Несколько секунд тонут в пустой звенящей тишине — Хлоя словно наполнена ей, объята и задушена изнутри, но это чувство рвется по швам, и осознание собственных слов больно комкается под ребрами; она срывается с места, чувствуя на губах горький привкус короткого «Макс!» и отчаянно скользя подошвами кедов по чистому полу.

Она хватает ее за рукав и дергает на себя прежде, чем студентка успевает возразить; толкает обратно в кабинет и захлопывает дверь, заслоняя спиной.

— Да что с тобой, Макс? — Хлоя глубоко и часто дышит, стараясь не потерять нить контроля над своими эмоциями.

— Это ненормально. — Стальными шариками Макс бросает слова в лицо Прайс. — Все, что происходит, ненормально! Я не знаю, что может быть еще безумнее того, что ты делаешь, но, Хлоя!..

Она делает это снова — закрывает лицо руками, словно пытаясь утонуть в собственных ладонях, скрываясь, прячась, плача. И худенькие плечи трясутся в такт ее всхлипам, болезненным выдохам, громким вдохам, и эти волосы, растрепанные донельзя каштановые волосы, которые так не любят солнце, щекочут Хлое шею, когда та обнимает Макс и прижимает к себе.

— Я устала от этого безумия, — дышит Макс. — Мне ничего от тебя не надо, господи, просто я не понимаю, зачем тебе я, вот такая вот я, вот я — зачем? Я будто лезу в какую-то игру, но совершенно не знаю правил. Так расскажи мне их, Хлоя! Расскажи мне эти чертовы правила!

Макс с силой отталкивает от себя Прайс, но кардиохирург сильнее и выше — и Колфилд лишь бьется в ее объятиях, словно птица, залетевшая в слишком тугие ветви.

Хлоя думает, что сделала что-то неправильно, но ей не хватает времени, чтобы понять, где именно она ошиблась. Эгоизм свойственен врачам, с этим не поспорит даже Уильямс — прежде чем броситься грудью на амбразуру, стоит проверить, не упадет ли сверху метеорит.

Или не разорвется ли звезда.

Ведь взрыв задевает всех, верно?

Еще несколько секунд Макс пытается вырваться, а потом опадает в ее руках: тепло ладоней согревает, причудливый лекарственно-ягодный запах успокаивает, и Хлоя на секунду возвращается в то время, когда Макс позавидовала Нейтану в том, что он будет ассистировать Норту на операции.

— Ты и Рейчел... — Макс пытается произнести это, не унижаясь, но выходит слишком жалко: — Ты ведь все еще ее любишь?

От этого вопроса Хлое хочется закурить.

Можно ли любить человека, пропавшего десять лет назад и превратившего дальнейшие несколько лет в бессмысленный, бесконечный, отчаянный бред; а едва выкарабкавшись из этого болота пустых и глупых надежд, встретить его снова — да еще вот так?

Хлоя усмехается: настолько дешевых драм в ее жизни еще не было.

— Я пытаюсь жить не в прошлом, — уклончиво отвечает она.

Ей вдруг становится смешно, и она говорит:

— Как видишь, прошлое тоже не особо-то и живет.

Рейчел бы сказала: «Это очень черный юмор».

И добавила бы: «Идеально черный».

Макс улыбается уголком губ, все еще размазывая слезы по лицу рукавами халата.

— Простите, — говорит она. — Я не имела права так...

Хлоя закрывает ей рот ладонью.

— Брось, Макс. Все ты имела. В конце концов, мне это тоже кажется каким-то неудачным сопливым фильмом — пока моя давняя любовь лежит в коме, я встречаю человека, с которым мне хорошо, и — вот дилемма: кто же победит: бывшая любовница-коматозница или студентка-истеричка?

Прайс отходит к столу и присаживается на его краешек, засунув руки в карманы халата. Колфилд широко распахивает глаза — Хлоя произносит все эти фразы так легко, словно говорит о планах на вечер. Последнюю свою мысль Макс озвучивает.

— Ты уже в курсе всего, так что толку мне ходить вокруг да около? Или предпочтешь, чтобы я обернулась в красивые слова-метафоры?

— Я еще не в курсе всего, — с вызовом говорит Колфилд.

Хлоя вздергивает бровь.

— Что, хочешь узнать мою с Рейчел историю? Все просто, Макс. Мы росли в одном городе, перекидывались словами в общих компаниях. Однажды все завертелось — и закончилось. Потом я встретила ее снова. Ну, или, — Хлоя грустно усмехается, — она встретила меня на столе. Колфилд, это все неважно. — У нее во рту вдруг становится горько. — Нет никакого смысла это обсуждать. Это все прошлое.

— Это ты себя убеждаешь?

— Это я тебе говорю, — закатывает глаза Прайс, — чтобы ты перестала надумывать себе черт знает что и считать, что у нас здесь только одна-единственная жертва: ты. Нет, Макс. Есть и те, кому хуже тебя.

Эгоизм, думает Прайс, здоровый человеческий эгоизм или вот эта ее годами выработанная способность переворачивать все вверх дном: не можешь нести ответственность сам — перевали ее на другого.

Джастин, кстати, называет это здоровым рационализмом, и Хлоя мысленно фыркает: еще в универе на все фразы типа «на ошибках учатся» она громко отвечала: «Я не ошибаюсь, мудила».

Вот и сейчас Макс, которая пытается сделать ее виноватой, смотря своими пепельными глазами, получает в ответ на эту попытку только хлесткое:

— Легко быть эгоисткой.

Хлоя выигрывает лотерею — она понимает это сразу, потому что Макс опускает взгляд и как-то странно вцепляется в краешек халата, будто старается саму себя удержать на месте; но на сердце — том самом, которое Хлоя считает сгустком крови и жил — вдруг начинает противно зудеть и ныть шрам-стежок, оставленный Макс. И Прайс вздыхает.

— Макс, черт, ну, прости. — Хлоя притягивает ее к себе. — Этот разговор абсурден.

— Вовсе нет. — Колфилд послушно утыкается в футболку Прайс, до сих пор влажную от слез. — Хлоя, я не знаю тебя так хорошо, как другие, — Макс вдруг поднимает голову и смотрит ей прямо в глаза, — но твои маски-щиты против меня не работают. Я просто прошу тебя сделать хоть какой-то выбор.

Хлоя думает, что сможет завязать Макс в себе узлом, если будет нужно, потому что эта подростковая облагороженная тоска ей не сдалась, да только шрам-стежок опять начинает саднить, и она легонько касается соленых губ Макс своими.

— Я сделаю. Дай мне на это время.

Макс молча вновь прижимается к ней.

*

Выходя из кабинета Прайс, Колфилд со всего размаху врезается в Чейз; но очень быстро оправдывает свою неуклюжесть тем, что белоснежный халат заведующей ослепляет ее кристальной чистотой.