Проходимец. Она бы назвала его так. Не сын богатенького папочки, не наркоман, не моральный урод. Он проходимец, который специально хочет казаться хуже, чем он есть, чтобы скрыть что-то, что имеет оттенок.

Виктория прикладывает все усилия, чтобы рассмотреть эту каплю цвета в нем; а добравшись до желаемого, не отскакивает в ужасе, не скрещивает пальцы, не хватается за распятие.

Лишь говорит ему:

— Я тоже люблю цвет крови.

Нейтан вылепливает из нее Мадонну — жесткая и несломленная Виктория оказывается мягкой и покорной, как глина, когда ей что-то нужно; а ему нужна она — с латунной ночью, плескающейся на донышке глаз, с острыми ключицами и всегда ледяной кожей, которую невозможно согреть.

Она знает, как сделать ему спокойно; он знает, как добиться желаемого. От его истерик у нее часто болит голова, но Нейтан знает лучшее средство от головной боли — начиная от синих круглых таблеток и заканчивая жестким сексом в лаборантской.

Виктория одним своим появлением в комнате превращает все вокруг в какое-то дешевое реалити-шоу, мягко касается его плеч и целует в щеку, говорит, что хочет новое платье, а уже через секунду утверждает, что остатки денег, внесенных его папочкой, пожертвует в фонд помощи онкобольным.

Виктория — волна, размывающая его следы на песке; вечное прикрытие от всего. Она любит его темноту, живет в ней, но, уходя, никогда не выключает за собой свет.

За это он ее не любит.

За это она любит его.

Поэтому, когда Прескотт сидит на высоченном подоконнике ее кабинета, поджав под себя ноги и стряхивая пепел в окно, Виктория не говорит ему ни слова — подумаешь, пепел, кто поверит, что у нее в кабинете кто-то может курить?

Кому вообще есть до этого дело?

— Отец хочет, чтобы ты это сделала, — говорит он. — Ты и Прайс.

— Прайс? — Виктория поправляет черное узкое платье — в таком можно идти на прием к президенту или сниматься в рекламе. — Есть хирурги лучше ее.

— Но нет хирургов лучше тебя, — возражает Нейтан.

Виктория думает, что когда он не обдолбан, то вполне себе адекватен, только с логикой по-прежнему не дружит.

— Нейт, нельзя просто так взять и пересадить какой-то орган. — Она качает головой, и светлые волосы серебром переливаются в лунном свете. — От скуки. Или потому что захотелось. Но и таблетками мы больше не можем тебя лечить. Это не помогает. И все твои... — она запинается на секунду, — другие лекарства тоже не помогут. Ты убиваешь себя, Нейт. Рано или поздно ты умрешь, если не остановишься.

— Мне нужно новое сердце, — глухо отвечает Прескотт. — Просто дай мне его. И не еби мозги.

— Твои анализы не позволяют этого сделать, — отрезает Чейз.

— Мои деньги позволяют это сделать, — раздраженно бросает Нейтан. — Просто найди мне донора, мать твою. Я не хочу терпеть тысячи операций, когда можно сделать одну и забыть об этом.

— Слишком много противопоказаний и рисков, — качает головой Виктория, присаживаясь на краешек стола.

— Хочешь, чтобы я умер? — шипит он. — И все закончилось, да?

Он видит, как ей хреново: Викторию ломает похлеще его самого, ей даже не надо для этого закидываться таблетками; ее просто выворачивает наизнанку — того и гляди, повиснет на своих тоненьких стальных нервах, которые, как Прескотт знает, на самом деле очень легко порвать.

Конечно, она хочет, чтобы все закончилось. Это же Виктория — она только с виду такая дрянь, а на самом деле Прескотт знает все ее нежные места и потаенные точки; надавишь — и она заплачет.

Как сейчас.

Черные лодочки с негромким стуком падают с ее ног, и на миг она кажется Нейтану маленькой запуганной девочкой.

Он быстро одергивает себя — Виктория меняется вместе с окружающим миром, ей в этом завидовала даже Эмбер, ну, тогда, когда еще не была полужива. Вот сейчас ей выгодно стать хрупкой и невинной, но предложи он ей повернуться и раздвинуть ноги — она бы превратилась в воплощение покорности и секса.

Или обожгла бы его щеку пощечиной — ей так нравится иногда показывать свою власть над ним; или не показывать.

А еще Чейз умеет доводить до грани — она знает добрую сотню способов заставить его балансировать на пороге смерти, а потом вернуть оттуда живым. Выжать все из обдолбанного тела. До последней капли. О да, его Чейз в этом профи. Не зря же она кардиохирург.

Он умеет колоть так, чтобы не оставалось следа; она умеет искать невидимые отметины своим врачебным чутьем, ставить электроды и кричать «разряд» самой себе — потому что показать его вот таким, обколотым или закинутым, кому-то — значит принять поражение.

И именно эта ее способность напоминает Нейтану, благодаря кому он еще жив.

Если такие, как он, вообще знают слово «благодарность».

Тонкая россыпь цепочек-браслетов на запястье, что он подарил ей, слабо поблескивает, отвлекая его внимание.

Прескотт смотрит на нее, и Виктория видит в его наполненных тьмой глазах нежно-молочный отблеск.

Надежда.

— Ладно. Назначу тебе еще одно УЗИ, ангиографию и повторную коронарку, — тихо говорит она. — И поговорю с Прайс, если ты так этого хочешь.

Нейтан легко спрыгивает с подоконника и подходит к Виктории; короткий, колкий поцелуй в губы — словно скрепление договора, — и тьма в глазах Прескотта вновь возвращается на место, поглотив всякую надежду на цвет.

— Но нужно успеть все это сделать до того, как...

— Как? — напрягается Чейз.

— Как эта сука очнется.

*

Если бы Макс было не так мучительно больно, как сейчас, она не смогла бы дышать, но боль — лучший проводник, поэтому Колфилд сжимает зубы и идет работать.

До полудня она возится с папками, ожидая Хлою из операционной, после приносит ей обед, еще дважды сверяет график операций, убеждаясь, что все под контролем, и ныкается в ближайший свободный угол на собственный перерыв.

Из ангела-хранителя за спиной очень легко стать тенью под ногами.

Прайс раздражена — или у нее просто болит голова; Макс с ней почти не разговаривает, лишь давит, душит в себе желание прокричать в лицо: «За что?».

Когда тебе девятнадцать, ты можешь срываться; но не на той, кто стала для тебя синонимом времени.

Отличное сравнение, думает Макс: Хлоя утекает сквозь ее пальцы так же, как время.

— Колфилд, отменяй Розана, у него открылось кровотечение, не спасли, — оброняет Уильямс, стрелой проносясь мимо нее. — Скажи Прайс, что вместо него пойдет Денали, у нее овал, а затем Дэвис.

Макс подскакивает, достает ежедневник и бежит вслед за главой приемного отделения.

— Подождите, Джастин! Денали уже оперирует Хейден, прямо сейчас!

Уильямс спускается по лестнице и, не сбавляя шаг, бросает через плечо:

— Значит, пусть возьмет следующего. Я же не могу все контролировать!

Студентка замирает, не понимая причину перемены настроения медика, но Джастин сам останавливается и смахивает капли пота со лба.

— Прости, Макс, — извиняется он. — У нас школьный автобус перевернулся с моста, почти все погибли, я не знаю, когда было настолько... — Пауза. — Вроде и людей хватает, а ты сидишь и... — Пауза. — Просто иди к Прайс, там разберешься.

Он разворачивается к Макс спиной и бежит в приемку, и сквозь прозрачные стеклянные двери Макс видит десятки людей с каталками, кроватями, колясками, капельницами. Ей отчего-то становится страшно.

Макс застает Хлою у нее в кабинете работающей за компьютером, безразмерно уставшей и какой-то осунувшейся, но спросить, что случилось, у практикантки не хватает духу.

Поэтому она молча ставит перед Прайс заранее купленный в автомате кофе и садится рядом, открыв вечный ежедневник.

— Хлоя, я взяла у Эллы новый список операций, — говорит она. — Мне нужно полчаса, чтобы все проверить. Если все будет хорошо, то...

Хлоя поднимает на нее сапфировые глаза с невероятно расширенными зрачками, и Макс пугается этого взгляда — словно ее ребра пропарывают мешки легких, создавая невероятную, всеобъемлющую боль в груди, расходящуюся по каждой косточке.