— Прайс? Колфилд? Почему не в оперблоке? — Виктория вздергивает бровь, и студентка думает, что это, наверное, самый фирменный врачебный жест в истории. — Впрочем, это неважно. Прайс, ко мне в кабинет. Колфилд, идите в приемку, будете полезны хотя бы там. — Чейз морщит носик.

— Она со мной, — твердо говорит Прайс, и Виктория прищуривается: не в ее планах начинать этот разговор с негативной ноты.

— Только если умеет держать рот на замке. — Чейз щелкает пальцами в воздухе и круто разворачивается на каблуках.

Макс готова поклясться, что Хлоя за ее спиной закатила глаза.

В кабинете Чейз они оказываются не одни: на диване уже сидит Норт-старший, закинув ногу на ногу и вертя в руках очередную папку — в черной обложке с тисненым переплетом.

— Мы опять оперируем vip-персону? — Прайс плюхается рядом с ним, Макс осторожно садится слева от Хлои, старательно притворяясь мебелью и ругая себя за все еще красные от слез глаза.

— Я сделала тебе копию карты. — Виктория протягивает ей несколько листков бумаги. — Посмотри на нее внимательно. Что ты об этом думаешь?

Хлоя вертит в руках бесконечные цифры-анализы и черно-белые сканы.

— Я бы сказала, что тут амилоидоз, первичный, поздно проявленный. — Хлоя хмурит брови. — Да, скорее всего, он. Сколько лет больному?

— Двадцать пять, — говорит Чейз.

Норт присвистывает:

— Долго же прожила в нем эта дрянь. Ладно, нас это не интересует. Прайс, вторая страница. Ригидность и уплотнение миокарда. Провели эхо- и эндомиокардиналки, выяснили, что точно амилоидоз, есть риск блокады проведения. Задеты сердечные артерии. Что теперь ты видишь?

— Пиздец, — честно отвечает Хлоя. — Инфильтрация миокарда, утолщение эндокарда. Ставлю десятку, что там желудочки вообще не тянутся. Вот тебе и диастолика, тромбы, хреновый газообмен, инфаркт, инсульт — и далее по списку.

Она передает несколько листков Макс.

— Делали ЭКГ — выявили изменение сегмента ST. — Виктория садится за стол. — На «эхе» — у миокарда слишком яркая структура. Пятая страница — там же КТ; а на катетеризации миокарда нашли высокое предсердное давление.

— Выкинутые деньги, — фыркает Прайс. — Как и коронарография — понятное дело, что тут будут отложения, это ж еще на первой странице выявили. Какой идиот вообще назначил эти анализы?

— Я, — рявкает Чейз.

— Зато какой у нас миокард красивенький, — игнорирует ее Хлоя. — Просто прелесть: тут и фиброз, и утолщение, и даже отложения железа. А вот и смещение сокращения. Боже, да у нас джекпот! Этот человек давно в коме?

— Этот человек еще ходит, — лаконично отвечает Виктория.

Норт кашляет.

— Дифдиагностику делали? Возможно, тут рестриктивный перикардит?

— Не-е-ет, — тянет Прайс, — слишком много симптомов моей любимой кардиомки*. Да и это было бы слишком скучно! Оп — укольчики поколол — и ходи себе дальше. Что по уколам, кстати? Не вижу эту страницу.

— Десятая. Бета-блокаторы — анаприлин...

— ...а надо было дать метопролол, он эффективнее, — сразу же перебивает Хлоя.

— Индапамид...

— ...на кой черт ему мочегонное? Застой в сердце, не в почках. Дали бы индапафон, тот хотя бы щадящий.

— Гепарин для профилактики инсультов и инфарктов...

— ...легко заменяется полокардом.

— Прайс, ты когда-нибудь заткнешься? — не выдерживает Чейз.

— Чейз, ты когда-нибудь поймешь, что дорогие препараты не всегда эффективны? — передразнивает ее Хлоя. — Ладно, мы поняли. Таблетки не помогли. Что остается? Искусственный водитель ритма? Эндокардэктомия?

— Можно поставить протез, — говорит Норт, до этого молчавший. — Продлим ему жизнь еще лет эдак на пять.

— Или он умрет на операционном столе, потому что Чейз забыла нам сказать, что он наркоман. — Хлоя смотрит на заведующую уничтожающим взглядом.

— Как ты?..

— Дистрофия сердечной мышцы из-за постоянного приема барбитуратов, а гепарин стал просто бесполезен из-за эфедрина; я даже рискну сказать, что он употребляет что-то и потяжелее. — Прайс облизывает сухие губы. — Поэтому ему нужно новое сердце, а раз мы тут все собрались, ну, кроме Хейдена, то наш аноним — влиятельная шишка, которому сердце нужно так срочно, что хоть самой ложись под нож, верно, Чейз?

Повисает тишина.

— Так для кого мы ищем новое сердце, доктор? — шипит Хлоя, и в ее глазах тяжелыми волнами бьется о скалы штормовое море.

— Для Нейтана Прескотта, — тихо отвечает Виктория.

Комментарий к

XVII

. Fractus. Part 2. *Речь идет о рестриктивной кардиомиопатии

По-прежнему безумно ценю ваши отзывы и комментарии. И вовсю иду на поправку.

Спасибо каждому!

Люблю вас.

Инсайд с:

====== XVII. Fractus. Part 3. ======

я неслышно и твёрдо стою за твоим плечом.

это место моё, никому его не отнять.

называй меня злой, для тебя открываю счёт.

я тебя не отдам ни ей, ни кому ещё.

я уже не имею права тебя терять.

Среди сотни других тел он замечает ее сразу — и вовсе не потому, что янтарные волосы поглощают в себя огни софитов, превращая их в живое пламя; нет, он видит эти ее глаза даже на таком большом расстоянии — лисьи, хитрые, невероятно-сумасшедшие глаза.

Она повисает на Виктории, хватается за нее так сильно, словно боится, что без помощи Чейз не сможет сделать и шага; Виктория пьяна в стельку, она громко хохочет, и ее губы в смазанной черной помаде истерически дрожат от смеха. Рейчел задевает ногой барный стул, тот валится с громким шумом, но никто не говорит им ни слова — всем вокруг плевать на происходящее.

— Это мой друг... — пытается сказать Виктория, противно растягивая гласные, — мой лучший друг Нейтан.

И вот тогда он действительно видит ее в первый раз, стоя в полуметре, имея возможность разглядывать каждую деталь и чувствовать запах пота и цветочных духов: длинные волосы, дешевая серьга-перо в ухе, короткий комбинезон на футболку, неверные ломкие шаги, круглые бедра и высокие шпильки; Эмбер стоит, насыщенная искусственным светом, фосфоресцируя во мраке ночного клуба, и ее полные, накрашенные вульгарно-зеленым губы произносят:

— Привет, солнышко.

Расфокусированный взгляд пытается выловить ее острые скулы, но, в отличие от Виктории, лицо у Эмбер немного пухлое, словно кукольное, и Нейтан чувствует, как у него встает, когда она прижимается к нему всем своим мокрым телом и проводит языком по щеке.

Через несколько минут она уже стоит на коленях, грудью опираясь о холодный капот его роскошной Audi, и умудряется смеяться даже с заломленными за спиной руками, но Нейтан двигается так резко и рвано, что улыбка Эмбер почти совсем гаснет, сменяясь первыми отблесками боли.

Но ее свет — ее внутренний свет — не гаснет даже тогда.

— Ты мне нравишься, Нейтан, — говорит ему Рейчел, когда Прескотт пытается застегнуть джинсы. — Как насчет повторить?

И они повторяют. Каждый вечер. Снова и снова. Нейтан, пьяный, обдолбанный, вмазавшийся, шипит на нее: заткнись, замолчи, стони, кричи, кончай, встань, сядь; а Рейчел смеется и светит для него, обвивая худое тело Прескотта длинными ногами, покачиваясь в такт, послушно замолкая или, наоборот, крича — его имя, стихи, куплеты песен, услышанных по радио. Рейчел кружится в урагане таблеток и смесей, Рейчел курит его сигареты и ночует у него дома, Рейчел занимается любовью втроем, вдвоем, в одиночку — она делает все, как он скажет, а взамен...

А взамен не получает ничего.

Рейчел — она такая: свободная, легкая, горящая: подожги — и она начнет светить, обжигая искрами всех, кто подойдет слишком близко.

А потом она уходит — раз, два, три, Рейчел, не гори. Виктория говорит, что она встретила какого-то не менее обдолбанного придурка и стала его солнцем.

— Темнокожего придурка, — выдыхает Виктория, закидывая ноги на стол. — Утверждает, что она его солнце, а он ее ночь. Ну не шлюха ли?

И он начинает заводиться. Никто не может бросить Нейтана Прескотта вот так; никто вообще не может бросить Нейтана Прескотта; да кто вообще может бросить, мать его, Нейтана Прескотта?