— Накачайте ее бемегридом, — командует Прайс, запуская руки в свои волосы и сильно дергая за них, будто это поможет ей сосредоточиться. — Залейте в нее столько, чтобы она вся из него состояла!

— Если в ней остался фенобарбитал, то это приведет только к снижению гипотензивного эффекта...

— Снизит — повысим, — отрезает Хлоя.

— Но судороги...

— Можно поставить хлорид натрия и глюкозу, совсем чуть-чуть, но это снимет их, — говорит Макс, и Хейден кивает, услышав ее.

— Делайте! — приказывает Прайс. — Нет времени спорить, черт возьми!

— Хлоя, пойдем со мной. — Колфилд тянет ее за рукав. — Тебе нужно переодеться, чтобы пройти в реанимационную, в таком виде тебя туда не пустят. Пойдем. С ней все будет хорошо. Это всего на десять минут. Хлоя.

Прайс медленно кивает — ДаКоста наконец поворачивает основные экраны так, что она может видеть едва дрожащую нить электрокардиограммы и совсем незаметный, около сорока, пульс; Хлоя с трудом поворачивается к палате спиной.

— Откуда тиопентал? — спрашивает она Макс, хмурясь, когда они уже выходят в пустой коридор и летят в интенсивку за сменными костюмами. — Скажи мне, Макс, откуда он у нее взялся? Откуда, мать твою? В назначениях нет такого. Я же сама все проверяла по тысяче раз. Думаешь, кто-то сделал это нарочно?..

И вдруг слышит:

— Вот ты где.

тянутся руки к пачке, тянутся, холодно пришел пред тобой раскланяться, мертвые разом не воскрешаются, говорит «обернешься и по реке отправятся измерениями твои взгляды». а тебе ничего уже и не надо, эти массовые обряды, совершенные в сильные снегопады, только приближают тебя к плеяде, в которую никогда тебе не вступить.

Прескотт стоит перед ней — высокий, с ног до головы в зеленой хирургической форме, с белой, небрежно стянутой маской — и смотрит на Прайс странным взглядом.

— Что ты сказал? — Ледяные иголочки голоса Хлои изморозью покрывают стены.

Макс делает шаг назад — больше по инерции, чем от страха, но Хлое все равно.

— Я, — говорит Нейтан, — тебя везде ищу.

И снова — растягивая слова, словно наматывая резинку на кулак — отчетливо-медленно, наслаждаясь каждым моментом, каждым звуком, пронзающим Прайс насквозь.

Хлоя не злится, не впадает в ярость, нет — она просто стоит и непонимающе смотрит на Прескотта, потому что даже в ее голове не укладывается, что все может быть настолько просто: ведь именно Прескотт имеет свободный доступ во все реанимационные палаты; но приходить сюда и заявлять об этом в открытую — мол, вот он я, вот крест, вешайте — глупый поступок даже для него.

Поэтому Хлоя задает вполне логичный вопрос:

— Зачем?

— Хочу тебе кое-что рассказать.

Они делают шаги друг к другу — эти крошечные, едва заметные смещения похожи на какой-то спектакль одного актера: Хлоя синхронно повторяет движения Нейтана, и оттого кажется, что она словно играет с собственной тенью.

— Ты что-то знаешь?

Нейтан ей не отвечает, только не сводит глаз с лица Хлои, и Колфилд думает, что оттенки их взглядов разрывают небо напополам: кристально-ледяное и морозное — Прескотта, чернильно-черное — Прайс; и Колфилд вдруг становится душно, словно она трещинка посреди бесконечной высоты красок.

— Слишком много.

Хлоя нахмуривает брови и мотает головой: она ничего не понимает, в ее мыслях вихрем проносится только «Рейчел», пока сердце отбивает «Макс», потому что за Колфилд — за крошечную, хрупкую, но такую решительную Колфилд — Хлоя боится сейчас больше всего.

— Зачем ты искал меня? — вновь повторяет Прайс.

— Я просто хочу... — Он становится к ней вплотную, и Макс, смотрящая на эту картину со стороны, понимает: Нейтан делает то, чего делать ну никак нельзя — он нарушает границу пространства Хлои. — Хочу, чтобы ты знала: я трахал Рейчел Эмбер. И да, я искал тебя, чтобы сообщить эту важную информацию, — повторяет он, кривя тонкие губы, и эхо разносит голос по коридору, отталкивает его от флюоресцентных ламп, от мягкого линолеума, и каждое слово мячиком отбивается от стен. — И, знаешь, ей было так чертовски хорошо, что она хотела еще. Она стонала мое имя и пела мне песни, а потом появился тот врачишка и забрал ее у меня, как я забрал ее у тебя... Или у кого-то еще. Да, док, я искал тебя затем, чтобы сказать: она того не стоит. Она просто шлюха. Мне тебя жаль. Вслушайся в эти слова. Просто послушай их. Мне тебя жаль, Прайс. Ты просто никто, Хлоя-ебаный-хирург-Прайс. Ты умеешь только резать. Вот и режь своих человечков, а об Эмбер я позабочусь сам.

И добавляет, переводя взгляд на Макс:

— Твои девочки всегда сгорают во вспышках. Колфилд будет следующей.

Хлоя слушает все то, что говорит Прескотт, молча, слегка прищурившись, распрямив плечи и чуть приоткрыв рот, словно ей тяжело дышать; и Макс заносит руку, чтобы в любой момент остановить ее, но не успевает.

Удар.

— Хлоя! — Макс слышит свой голос, а затем её будто накрывают и заматывают полиэтиленом — мысли и звуки крошатся в щепки, рассыпаясь где-то в висках пустынным шорохом; мир — или она? — затухает, словно кто-то поднял невидимую ладонь и заставил время послушно замереть в вакуумной пустоте.

Удар. Удар. Удар.

Прайс кричит во все горло, срывая связки, и наносит точные удары ребром ладони: по кадыку, надеясь повредить трахею и смять щитовидку, как пустой пакет; кулаком в грудь — в солнечное сплетение, заставляя Нейтана согнуться пополам от боли.

Макс — ее солнечное сплетение.

Студентка слышит хрип, вылетевший изо рта Нейтана, а потом дикий, судорожный, безумный смех.

— Бей, Хлоя Прайс, бей сильнее, потому что Эмбер все равно умрет быстрее, чем ты прикончишь меня.

— Заткнись!

Удар по лицу приходится почти плашмя, и Прайс чувствует боль в каждом суставе своих пальцев — руку сводит судорогой, но она не обращает на нее внимания, только чувствует, как по коже начинает течь густая красная кровь, и воздух наконец наполняется запахом каленого железа.

Мышечной частью кулака, со всей силы, Хлоя бьет его в ключицу — раздается ломкий хруст, и Макс думает, что такой удар равносилен всунутой в легкое игле; но Нейтан лишь скалится, точно зверь, и из уголка его тонких бесцветных губ тянется кровавая ниточка слюны.

Но Нейтан по-прежнему не сопротивляется — он смеется, хрипло, надрывно, сумасшедше, пытается произносить угрозы сквозь кровавую пену у уголков губ; и его глаза — со зрачками-игольными ушками — смотрят сквозь Прайс, будто ему все равно, что она делает с его телом.

Удар.

Трещат ребра — не сильно, не до переломов, но треск заполняет голову Макс, и та, словно впадая в нужную ей реальность обратно, кидается к Прайс, становясь между ней и Прескоттом, все еще чудом стоящим на ногах, хватает кардиохирурга за руку и прижимает ее ладонь к своей груди.

— Хлоя, руки... — шепчет Макс. — Хлоя, твои руки, твои пальцы, черт...

— Плевать. — Прайс тяжело дышит. — Плевать на все это. Пойдем отсюда. Нам надо возвращаться.

Но ее пальцы уже дрожат, запястья уже сведены судорогой от сильных ударов, а на костяшках ее кровь вперемешку с кровью Прескотта, поэтому Прайс долго моет руки, прежде чем переодеться в темно-синий хиркостюм, бросить «все нормально» каждому встречному, не оборачиваясь, не рассказывая никому про Прескотта. Пока Хлоя может только наблюдать, как бемегрид медленно-медленно попадает в организм Рейчел; слушать, как Хейден и Норт спорят о дальнейших действиях — систолические шумы на ЭКГ не дают Джонсу покоя; кроме того, он настаивает на замене клапана, но Норт утверждает, что любой наркоз сейчас добьет всю систему Эмбер.

— ...акцент второго тона над легочной артерией...

— ...среднепузырчатые хрипы в нижних отделах...

— ...боюсь, как бы не было кардиогенного шока... острая аортальная регургитация...

— ...на новом рентгене четко виден симптом «крыльев бабочки»...

— ...коллапс сосудов...

— ...дали ингибиторы АПФ...

Но Хлоя уже знает, что услышит — и разбитые руки-ладони-пальцы ноют, как болит и смертельно-опустошенная дыра в груди; Хлоя уже все знает, потому что даже по нескольким словам, по нескольким линиям и цифрам на экранах она видит, что время Рейчел закончилось.