Макс заботливо упаковывает все, что есть дома у Прайс от Рейчел, в огромную коробку и запихивает ее подальше в шкаф, на котором висит выглаженный халат Хлои. И вновь ощущает непреодолимое желание уткнуться в него носом и вдохнуть этот запах, ставший родным; ощутить легкую зависть: ее жесткий халат из самого дешевого грубого хлопка постоянно мнется и пачкается, а другой, более комфортный, она не может себе позволить.

— Хочешь примерить? — Прайс появляется в дверях; ярко-синяя футболка едва прикрывает ее бедра.

— Хочу почувствовать себя тобой, — просто отвечает Макс. — Можно?

Хлоя ведет плечами, и студентка трактует это как «да», оттого осторожно расстегивает пуговички и бережно надевает его на себя.

Тонкая, невесомая и безумно нежная ткань похожа на саму Прайс — кажется, на плечи Макс кто-то накинул жидкий шелк, и студентка прикрывает глаза, жмурясь от наслаждения.

Воображение рисует глупые, несбыточные картины: вот она главврач больницы, вот получает премию, а здесь грант на исследование в области кардиологии, и Хлоя Прайс хлопает ее по плечу.

Шаги Хлои быстро возвращают ее в реальность, заставляя открыть глаза.

— Как бы я хотела быть на твоем месте, — честно говорит она. — О боже...

Прайс вдруг оказывается перед ней абсолютно обнаженная, и закатное солнце играет на ее фарфоровой коже, цепляясь за синие пряди волос и оставляя ровную дорожку посередине груди.

Хлоя смотрит на нее так, как на Макс никто и никогда не смотрел: в небесном пронзительном взгляде читается странное чувство, похожее на тонкие золотые нити, сплетающиеся в причудливые узоры, и ее сухие губы полураскрыты, словно пробуя воздух на вкус.

— Хочешь побыть мной? — шепчет Хлоя, и от ее голоса у Макс по спине рассыпаются мурашки. — Представляй. Я — это ты.

Когда Макс уверенно кладет руку ей на затылок, притягивая к себе, Хлоя с улыбкой шепчет что-то вроде «халат не снимай» и позволяет касаться себя везде, где Макс хочется.

Острые линии ребер, впалый живот, родинки, несколько шрамов, светлые волоски в низу живота — Хлоя вся ее, и Макс дышит ее существованием, чувствуя, как белоснежная ткань слегка сковывает движения.

Колфилд думает, что никогда не видела в своей жизни ничего острее, чем Прайс; ее выпирающие кости могут резать лучше любого скальпеля, и Макс боится, что натянутая на бедрах кожа может в любой момент порваться — оттого и целует ее первой.

В глазах Хлои бушует синее пламя, когда Макс толкает ее на кровать, нависает над ней и покрывает шею поцелуями — так банально и так нежно, что гибискусы внутри студентки вновь распускают свои тяжелые цветы.

Нет никакой свободы или вседозволенности — Макс просто наслаждается Хлоей, оставляя поцелуи-метки, прикусывая кожу, где-то царапая, а где-то касаясь подушечками пальцев.

Она проводит языком по груди Прайс, а потом аккуратно дует холодным воздухом на влажную дорожку, и — кто бы мог подумать! — Хлоя впервые закрывает глаза и вздрагивает.

Они не включают лампы, довольствуются лишь остатками сумеречного света, и в темноте спальни Макс чертовски сложно наблюдать за лицом Хлои — она может только чувствовать реакцию тела и ловить губами дыхание, ставшее свинцово-тяжелым.

Она чувствует, как с последним погасшим лучом солнца Прайс хватает воздух, приподнимает бедра и на выдохе, мерно пульсируя под пальцами Макс, выстанывает:

— Колфилд!..

Белоснежный халат окружает Макс даже тогда, когда они засыпают в объятиях друг друга.

*

Все еще гонимая яростью на весь окружающий мир, она выходит на работу: коротко кивает заменившей ее на все время отсутствия мисс Фангед, бесстрастно сметает все лишнее со стола на пол, оставляя только ноутбук; смотрит на экран: в списке операций — слишком предсказуемо со стороны Чейз — ее нет.

Шаг — поворот — стук в кабинет к начальству; готовая атаковать Хлоя толкает дверь, не дожидаясь «войдите».

— Ты ведь знаешь, — говорит она Виктории, даже не здороваясь, — отстранишь меня — и твоего Прескотта никто больше не спасет.

Чейз — само изящество и легкость: кремовый свитер, летящие брюки, шпилька-цветок в волосах, придерживающая челку, — сидит в своем огромном белоснежном кресле и задумчиво смотрит на Прайс.

Усталость.

Хлоя думает, что Виктория — воплощение той взрослой усталости, что скрывается в морщинках на лице, потухшем взгляде и тихом голосе; на ее тонких кистях тихо позвякивают узкие браслеты.

— Здравствуй, Хлоя. Я рада, что ты вернулась, — говорит она ровным, размеренным голосом и сразу же добавляет: — Нейтан не сказал, что это ты. Он вообще все отрицает. Говорит, что упал.

Прайс на секунду замирает, но потом пожимает плечами и почти зло выкрикивает:

— Тем лучше для него самого, верно? Смотри, как все здорово складывается. Оп — и никто не пострадал. Скоро будет сердце, проведем операцию — и все кончится. Ты ведь этого хотела, Чейз? Чтобы Нейтан пострадал меньше всех.

Виктория качает головой: на битву с раздраженной, обиженной на весь мир Прайс у нее нет сил; вступать в спор — себе дороже; ругать или увольнять — бессмысленно. Поэтому она делает то, что сделала бы любая женщина на ее месте: вздыхает и расслабляется. В конце концов, она имеет право ослабить поводья, которыми контролирует каждое движение своего отделения.

— Мы все хотим защитить то, что имеем. — Она запускает руки в волосы и взлохмачивает их.

Хлоя, готовая напасть, причинить боль, ужалить, узнает в этом жесте себя — и как-то сразу опадает. Виктория, такая измотанная, уставшая, с черными кругами под глазами, пытается смотреть на нее снизу вверх уверенным взглядом, но с каждым движением ресниц в ней что-то сламывается, рвется, будто на тонком стекле появляется еще одна трещинка.

Хлоя боится, что Чейз заплачет.

— Прости, что мы не спасли Эмбер, — вдруг говорит Виктория. — Прости, ладно? Прости, что ее не спасла я.

Обнаженность. Виктория Чейз — женщина-сталь — стоит и говорит: прости, что я не спасла ту, что была тебе близка.

Обнаженность, за которую Нейтан Прескотт платит тем, чего у него осталось меньше всего, — искренностью.

Прайс же она достается бесплатно.

— Толкаешь в реку да бьешь веслом, все как обычно, верно? — усмехается Прайс.

— Злость не сделает тебя причиной или поводом ненавидеть всех, — мягко замечает Чейз. — Ты же не ребенок, который порезался грифелем карандаша, как у Стендаля. Ты просто человек. Просто человек, Хлоя Прайс. Что ты сейчас услышишь от других? — Она поднимает на нее свои терракотовые с серой подводкой глаза. — Что это просто опыт, Прайс. Ты вся состоишь из опыта.

— Который проводят надо мной, — резко обрывает ее Хлоя.

И тут Виктория улыбается — совсем не по-чейзовски, а как-то измученно-жалеюще, и помада в уголках ее губ скатывается винными каплями.

— Люди должны спасать людей, Хлоя. Но не все делают это осознанно и не у всех получается. Мы не всегда можем это контролировать.

— И это ты говоришь мне о спасении? — взрывается Прайс.

— Ты сама — воплощение этого слова, — грустно вздыхает Виктория, протягивая ей мятый листок бумаги.

Прайс берется за листок так, словно он может взорваться в ее руках в любой момент, а после, уже когда вчитывается в идеально прямой почерк, словно сделанный по линейке, хмурится.

Спасибо за все.

Мистер и миссис Эмбер.

+1 503 176…

— То, что ты позвонила ее родителям, было очень... любезно с твоей стороны, — говорит Чейз, перекладывая еще несколько листков с одной стороны на другую, пытаясь не смотреть на ошарашенную Хлою. — Это все передал мне Истер — он помогал Джастину с похоронами и кое-как нашел телефоны ее отца и матери. Ты молодец, Прайс. Ты позволила им попрощаться. Мы все знаем, чего тебе стоил этот звонок. Да и все эти счета за лечение тоже немаленькие. Они хотели все вернуть, — Чейз поджимает губы, — но не знали, как ты это воспримешь, поэтому отдали все бумаги твоему ассистенту и попросили позвонить, как только ты будешь в состоянии...