Макс требуется целая минута — во время которой она не отводит взгляд от лица Прайс, — чтобы осознать то, что она слышит:

— Я ошибалась.

Крах.

Оттолкнуться от стены.

Крах.

Оттолкнуть от себя Прайс.

Крах.

Оттолкнуть дверь.

Крах.

Все рушится.

*

Прайс стоит в кабинете, непонимающе глядя на пустоту в руках — там, где еще секунду назад была Колфилд, теперь лишь запах ее старого формалинового халата.

Никто ни за кем не побежит, думает она, больше никто и ни за кем, уже все, набегались, Хлоя Прайс и Макс Колфилд, фотки да поцелуи, хватит, разорвали круг, нашли его начало, потянули — а там не круг, а треугольник: Рейчел — Хлоя — Макс; и кто-то должен был сдаться; конечно, проще это сделать маленькой девочке, чем мертвой.

Себя она в расчет, как ни странно, не берет.

Думает, что да — вот так бывает, еще один крошечный шрамик на ее сердце; да как вообще все это по-детски глупо: шрам, сердце, Макс.

Макс.

Синоним слов «ну, понимаешь, да, я была не права», которые Хлоя говорит реже, чем кричит «мы его теряем».

Хлоя боится слов, Хлоя ненавидит слова, все, что она когда-либо произносила, либо окропляло болью, либо заворачивало в теплое счастье, после которого следовала двойная доза бескрайнего горя.

Поэтому сейчас в кабинете остаются запах формалинового халата Макс и почти до конца разобранные папки.

И никаких копаний в себе, говорит себе Хлоя, потому что сегодня еще работать; вот, например, светлая макушка Чейз, заглянувшей к ней и позвавшей за собой — смотреть на что-то диковинное, невероятное, изумительное, как она выразилась. Чейз вообще королева шоу, стоит об этом помнить; Хлоя не понимает, как в ее крошечном сорокапятикилограммовом теле умещается столько сарказма, цинизма и пафоса.

Ну, и лживости еще, разумеется; да только кто-то щекочет Прайс под ключицей — мол, а Виктория-то спасла больше людей, чем ты, поэтому Хлоя застегивает верхнюю пуговичку своего халата, вздыхает и отправляется вслед за шпильками Виктории.

Чейз ведет ее в ад — клетку-операционную под цифрой три с жестяными дверями, идеально оборудованную, вылизанную санитарами, даже все инструменты в пленках, пакетах, стерилизаторах; и ее крошка мирно спит в углу среди потухших мониторов.

Виктория бросает «без стерильности», включая свет.

Бестеневые лампы после темной предоперационной режут глаза, Хлоя на секунду щурится, но быстро-быстро моргает, привыкая. Она все еще не понимает, что от нее хотят: с последнего визита сюда мало что изменилось, разве что...

— А почему у нас два стола? — спрашивает она.

Вот откуда эта прищуренность, ослепление лампой — не четыре, как обычно, а восемь круглых софитов. Идеально чистый, новый медицинский стол стоит рядом с привычным, чуть потертым, и Хлоя присаживается на его краешек — прочный, стальной и ледяной.

Как и она сама.

Виктория садится на место реаниматолога, несколько секунд просто смотрит в черные, ничего не показывающие экраны, а потом тяжело вздыхает.

Прайс это бесит — Прайс вообще сейчас все бесит, но вот эта вот нарочито-жеманная Чейз, пытающаяся строить из себя жертву, бесит больше всего.

— Говори уже, блядь. Курить охота, — говорит Прайс первое, что приходит ей в голову. Да она пристрелить ее готова, растерзать, разнести операционную, только бы услышать, что от нее хотят.

Опять. Снова. Чейз опять что-то от нее нужно. Ну сколько можно ее спасать?

Виктория переводит на нее взгляд, и Хлоя подмечает, что ее асфальтово-серебряные стрелки размазались так, словно их долго-долго терли, или кто-то неудачно умылся, ну или плакал.

Хлоя издает звук, похожий на «уххххм» — именно с ним у нее ассоциируется малый круг кровообращения, — а затем пинает кроссовком стол, и тот металлически-жалобно поет.

— Прескотт, да? — вздыхает Прайс, зная ответы на все свои вопросы. — И сколько у нас времени?

Здесь, в искусственном свете бездушных ламп, Чейз кажется тенью в своем белом халате и вдруг ставшем ей большим светлом свитере, выглядывающем из-под него, и даже ее брюки — всегда идеальные, не способные помяться — в ужасных заломах, словно она просидела в неудобной позе несколько часов подряд. Чейз вообще какая-то неживая, и Хлоя с содроганием узнает в ней себя несколько недель назад — так ждут исполнения неминуемого, все еще лелея надежду договориться с палачом. Но смерти не нужен крутой собеседник — ей бы самой отключить провода.

Так вот что с ней, думает Хлоя; у Чейз Прескотт, а у нее была Эмбер; и Рейчел не спасена, а вот Прескотт — вполне может.

— Пара дней, — шелестит Виктория.

— Донора не нашли? — Хлоя поджимает губы, думая о том, что за это время могли умереть тысячи людей — хоть кто-то же должен был подойти Прескотту.

— Мы не искали среди тех. — Виктория читает ее мысли. — Очень долго выбирали. — Чейз опускает взгляд.

— В смысле... Ох ты ж блядь.

Хлоя понимает не сразу, и принятие факта, о котором говорит Чейз, дается ей с трудом: если Прескотту не нашли донора на черном рынке, то найдут в реальном мире и...

— Ох ты ж блядь, — повторяет Хлоя. — Кто?

— Ты не будешь знать, — качает головой Виктория. — Никто не будет знать, даже я, даже Нейтан. Все, что тебе нужно будет сделать — достать живое сердце и пересадить его на место мертвого.

— Живое сердце мертвого человека — на место мертвого сердца живого человека, — на всякий случай подытоживает Хлоя. — Окей. Мне, по сути, все равно, у кого что вырезать. Главное, чтобы оно вообще вырезалось.

Чейз смотрит на нее, как на ребенка; Прайс закатывает глаза. Самые лучшие свежие трупы — в духе Прескоттов.

— Я дам тебе лучших...

Хлоя ведет рукой по воздуху, вычерчивая дирижерский крест.

— Не надо мне лучших. Дай мне обоих Нортов, ДаКосту и парочку санитаров с медсестрами, с которыми мы работали на прошлой пересадке. Ну и себя саму заодно, мне нужно будет, чтобы ты была наготове, если что-то пойдет не так.

Виктория, и без того бледная, кажется, белеет еще больше, но кивает.

— Ты хочешь мне что-то сказать? — напрягается Прайс, чувствуя недосказанность, повисшую в воздухе.

— Меня не будет на операции, — говорит Чейз. — Нейтан против.

— «Не оперируй друга врага своего»? — ухмыляется Прайс. — Нейтан уже будет под наркозом, когда мы его ввезем. Будь рядом. Это необходимо.

В карих глазах Виктории на секунду появляется пламя надежды, отражается от ламп, повисает в воздухе и растворяется, оставив лишь взмах ее длинных черных ресниц. Она благодарно кивает, поправляет волосы и выходит, оставляя Хлою наедине со своими мыслями.

Тяжесть тишины наваливается на нее почти сразу: здесь, в третьей операционной, не существует других звуков, даже собственное дыхание меркнет и теряется, становится несуществующим, будто ты давно умерший пациент с биркой на ноге.

Хлоя достает телефон — сигнал в больнице ловит почти везде — и роется в СМС-ках.

И находит одну, непоследнюю-единственную, недельной давности, от Рейчел, с какого-то неизвестного номера, с несколькими бессвязными словами, СМС-якорь, СМС-камень, держащий ее здесь, мешающий закончиться и застыть ледяной статуей.

«Хорошо, что пирамиды из боли строили не киты».

И все ее внутренние мегалиты, невероятной высоты камни, ее внутренний выстроенный Стоунхендж помещается в одной-единственной слезинке, так невовремя упавшей на белый халат.

Она знает, что сейчас будет больно, потому что чувствует это жжение в животе — вот-вот прогремит мощный взрыв, и все внутренности просто разорвутся на миллиарды атомов.

Боль медленно пускает себя в оборот — Хлоя складывается пополам, бьется во внутренней истерике собственных органов: сердца, легких, кровеносных сосудов.

Боль бьется сильнее, наполняет нутро крупной дробью — и Хлою, приложившую руку к животу, вцепившуюся в ткань белого халата, вдруг выворачивает прямо на стерильный пол.

Она нескончаема. Она пустынна. Она выжимает все из нее — бродит по каждой ее грани, затупив их, сжимает кости-ребра, переламывает все внутренние спирали, так заботливо выпрямленные кем-то, бьет в лицо светом бестеневых ламп и не позволяет даже заплакать. Сухая. Тупая. Боль.