Хлоя давится и кашляет, заранее зная, что скажет санитарам — кажется, я что-то не то съела, — но сама-то давно знает, что боль обязательно навестит ее еще.
Чтобы напомнить, кто такая Хлоя Прайс.
И где ее место.
Комментарий к
XXI
. Iterum. Спасибо вам за каждый отзыв, комментарий, оценку или просто за то, что вы все со мной.
Просто спасибо.
Я люблю вас. Безумно и каждого.
Спасибо, спасибо, спасибо, что вы со мной в это сложное время.
И, если не сложно, пожалуйста, пройдите опрос по ссылочке в моей небольшой группке:
https://vk.com/wall-162482461_28 . Пожалуйста-пожалуйста!
Искренне ваша,
Инсайд.
====== XXII. Horis. ======
Трое суток до операции
и она просыпается, приглаживает лохму, смотрит в зеркало — круги под глазами синие, хоть вбивай в себя кол осиновый, — но ни ада не проклинает, ни неба, ни этих мук.
просто хочет найти кого-нибудь и спросить, ничего не требуя,
«почему».
Макс наклоняется и кладет белую гортензию — россыпь белоснежных лепестков; на могиле Кейт Марш и без того полно цветов, как свежих, так и давно высохших, потерявших свои листья; здесь повсюду холодная земля да камни с пережившими зиму растениями, но в нескольких десятках сантиметров от могилы она заканчивается: кто-то бережно ухаживает за ее последним приютом.
Нежные эпитафии — строки из библии — наискось идут по надгробному камню, и фотография Кейт, серьезно смотревшей в объектив, вся окружена ими.
«Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться».
Макс ежится — почему на кладбищах всегда так холодно, словно здесь пропуск в иные, нижние миры, в которые ведь почти никто уже не верит?
Рядом с могилой Кейт еще один свежий участок земли: ее кролик умер в тот же день, что и она, и несколько ягодных веток украшают крошечную могилу.
Макс садится на колени, не боясь запачкаться, опускает руки в сырую после вчерашнего мелкого дождика землю и начинает говорить.
Она рассказывает Кейт обо всем: о Хлое, о переводе, о трудных домашних заданиях, снова о Хлое, говорит о Рейчел, говорит и не может замолчать; поток слов катится с нёба, и Макс рассказывает о ночах, проведенных вместе, о резких словах, о боли, что они причинили друг другу — и говорит о раскаянии.
Умеет ли Хлоя каяться?
Сжимает землю в кулак, шепчет: «Кейт, помоги, пожалуйста, я просто не знаю, куда мне идти».
Тень ложится на ресницы Макс, и та вздрагивает, выпуская комья земли, резко поднимается и удивленно улыбается.
Зеленые печальные глаза, растрепанные темно-русые волосы и печально-виноватая улыбка.
Саманта.
— Я бы отдала все за ее смородиновый чай, — говорит она и вдруг обнимает Макс.
Майерс пахнет ягодами — кисло-сладкий аромат леса; и таблетками — печально-горький запах угасших надежд. Макс думает, что, возможно, она после дежурства или практики, но сейчас слишком рано, чтобы откуда-то сбегать.
— Мне тоже некуда идти, — говорит она шепотом, — некуда и неоткуда. Поэтому я прихожу сюда и... И мне кажется, что она меня слышит, ну, Кейт. Я это знаю. Иногда она даже помогает мне. Но после того, как меня выгнали, все так изменилось...
— Выгнали? — Макс наконец высвобождается из объятий. — Почему? Откуда?
Макс думает о том, что Вашингтонский университет огромен и одних только медицинских корпусов там около десятка — именно поэтому она почти не видит там никого из своих, но сейчас, напрягшись, понимает, что Саманту она действительно не замечала в толпе ни разу — или просто не хотела замечать.
Саманта мнется, лепечет что-то себе под нос, а потом хватает Макс за руку и говорит, что рада, что Кейт свела их вместе именно сейчас, потому что им просто необходимо, жизненно важно поговорить.
Макс пожимает плечами, отряхивает коленки, ладони, заправляет волосы за уши и кивает, мол, да, давай поговорим, если это действительно важно.
Что важного может случиться у тихони Саманты, Колфилд предпочитает не представлять.
Через полчаса они сидят почти на самой окраине города и, замотавшись в пледы, пьют горячий кофе. Макс почему-то отчетливо запоминает, что Саманта любит молочный-молочный, просто несколько кофейных крупиц на стакан молока, но безумно горячий и с пеной; от ее кофе пахнет травами: корицей, кардамоном, мускатным орехом; и Макс, не удерживаясь, заказывает себе такой же.
И слышит тихое:
— Кейт такой любила... Кейт вообще любила это место, знаешь. Здесь всегда так тихо и малолюдно, кажется, что здесь сама реальность заканчивается. — Саманта дует на ладони, обожженные бумажным стаканчиком. — Она часто сюда приходила — рисовать, если я правильно помню; она хотела заниматься иллюстрированием, создавать книги для детей, а может, просто стать воплощением сказки для кого-то из своих близких. Я не знаю. — Она качает головой, шмыгает носом, и длинные, порядком отросшие волосы падают ей на грудь.
— Я не думала, что ты общалась с Кейт. — Макс кутается в кардиган, хотя в помещении тепло. Ей просто нравится этот жест — укутываться, прятаться во что-то, словно в кокон. Так ей легче общаться с людьми; именно поэтому, наверное, ее белоснежный халат всегда застегнут на все пуговицы.
— Я не дружила с ней. — Майерс делает глоток, второй, третий. Кажется, горячесть самого напитка ее не заботит. — Просто мы иногда... пили у нее в комнате чай. И молчали. Знаешь, есть такие люди, с которыми только молчать, — тихо добавляет Саманта. — Мне не хватает ее.
— Тишины?
— Кейт.
Макс пробует свой напиток, который даже кофе не назовешь — травы да молоко, но это оказывается безумно вкусно, и она с радостью делает еще один глоток — прохладная пенка остается на губах, и она облизывает их, улыбаясь.
Хлое бы понравилось...
Не думать о Хлое.
— Ты хотела поговорить, — напоминает Макс, стирая образ Прайс из своей головы, но Хлоя, уже появившаяся там, упорно не хочет уходить, усаживается на деревянный стул и поджимает под себя ноги. Макс вздыхает. — Что-то случилось?
Саманта как-то меняется в лице, словно ей делают укол, а потом быстро заклеивают место пластырем; вцепляется в стаканчик с кофе и осознанно так, словно сообщая о том, что сейчас наступит конец света, говорит:
— Макс, меня не переводили.
Колфилд давится остатками кофе.
— Что, прости? В смысле?
— Чейз просто убрала меня из клиники, — говорит Саманта, и Макс кажется, что она вот-вот заплачет, но Майерс держится изо всех сил — или, скорее, ее держит злополучный стакан, в который она впивается до боли в костяшках. — В Госпитале Святой Марии не было мест, и меня просто лишили практики. Она написала в карте, что я представляю опасность для других; я просила, я умоляла ее — но она сделала это и отдала ректору. Тот отстранил меня на год.
— И что теперь? — Макс всматривается в ее посеревшее лицо, плохо осознавая, что происходит. — Что с тобой сейчас?
— Я работаю официанткой, — говорит она. — Мне не разрешили остаться в общежитии, поэтому я снимаю что-то вроде комнаты, потому что мне больше некуда ехать. И даже моя мама... мы поругались. Слишком сильно, чтобы мириться.
— О господи, почему же ты никому не сказала? — Макс осторожно убирает уже почти что сломанный стакан из пальцев Саманты и берет ее ладони в свои. — Что я могу сделать для тебя?
— Ничего, — качает головой Майерс. — В следующем году попробую еще раз. В другом городе. Пока что вот так.
И от этого «вот так» Макс хочется отдать Саманте все, что у нее есть. Потому что «вот так» — нечестно, несправедливо, бессовестно; если она встретит Чейз, то непременно выскажет ей все, что думает о ней.
И надо рассказать Хлое.
Хлоя поможет, Хлоя придумает, что делать, Хлоя...
Хлои больше не существует, одергивает себя Макс; и Прайс в ее голове грустно кивает.
— Жаль, что я не умею держаться прямо, как ты, — улыбается Саманта. — Впрочем, я не об этом хотела поговорить. — Она сжимает ее ладони до боли в суставах. — Макс, когда я еще была в больнице, я работала с тем мужчиной из приемного отделения...