— С Джастином?

— Да, с ним, — кивает Майерс. — В общем, я занималась бумагами; вела что-то вроде учета лекарств и прочего. Так вот, в клинике за месяц пропали очень большие запасы лекарств, причем не просто лекарств. Среди них были барбитураты, морфий, кетамины, амфепрамоны, эфедрины... То есть все наркотические. Особенно много морфия, просто литры, капельницы пропадали ежедневно. Джастин все ругался и заставлял меня пересчитывать, думал, это я такая идиотка, что не могу нормально посчитать. — Саманта говорит тихо, но уверенно. — Но я все правильно считала. Лекарства пропадали — и я не знаю, почему и куда. Просто вечером они были, а утром уже не было.

— Я думаю, что это делал Нейтан, — продолжает она, почти залпом допив пенку со дна измятого стакана. — Потому что я видела его обдолбанным много раз. Да что уж там, он постоянно был под кайфом.

— Но ты все равно прикрывала его, — вздыхает Макс, все еще пытаясь избавиться от Хлои в голове: Прайс машет руками и облепливает внутреннюю часть черепа цветными стикерами с непонятными словами. — Зачем?

— Любовь — странная штука, — говорит Саманта. — Мы давно не... контактировали. Кажется, больше я ему не интересна.

Она смотрит куда-то вдаль, словно думая о своем, и Макс кажется, что Майерс — как хомячок: живет только внутри своего собственного шара, за пределами которого жизни нет. Нейтан стал ее ошибкой, желанным гостем, что все переломал и ушел, ничего не починив — оттого шар покрылся железной броней с шипами.

— Он меня фотографировал, — вдруг говорит она.

Колфилд вздрагивает. Хлоя в ее голове достает фотоаппарат без пленки и сумасшедше жмет на кнопку.

— Фотографировал? Зачем?

— Говорил, послать на какую-то выставку. Но это было... страшно.

— Что может быть страшного в фотографировании? — Макс хмурится.

— Он вкалывал мне что-то, а после... — Саманта снова вертит в руках пустой стаканчик. — После, наверное, он что-то со мной делал, но я не помнила что. Просто просыпалась утром в его постели — и все. Одетая и с больной головой, словно пила всю ночь; но я знаю, что никогда не употребляла ничего крепче бокала шампанского, просто чувство... Тяжести. Бессилия. И полные провалы в памяти. Я помню только китов. И все.

Хлоя в голове Макс бьет двумя фотоаппаратами друг о друга, словно обезьянка в тарелки; Колфилд пытается сложить два плюс два, а когда складывает, хватает Саманту за плечи и не своим голосом почти кричит ей в лицо:

— Боже, Саманта, ты не одна, слышишь? Не одна такая, кого он так фоткал, накачивал и связывал... Знать бы, ради чего... Пожалуйста, если вспомнишь что-то, набери меня, ладно?

Она достает ручку и спешно пишет на салфетке два номера — свой и Хлоин, на всякий случай, потому что так велит Прайс в ее голове; сует бумажку Саманте и говорит:

— А сейчас постарайся забыть все-все-все, что было, ладно? Я обещаю, это скоро кончится. Обещаю, слышишь? Прескотт за все поплатится. Мне бы только найти тех, кого он еще снимал... — Макс нервно дергает себя за волосы.

— В этом нет нужды, — дрожащим голосом отвечает Майерс. — Они все мертвы.

Двое суток до операции

я, говорит, не хочу быть с тобой, и, наверное, потому, что тебе одной будет правильнее идти сквозь тьму; потому что каждому бог при рождении отсыпал мук — и нести их нужно, конечно же, одному; я и сам-то ронял сотни раз уже с плеч свой крест, подбирал и тащил его снова, себя кляня; если бог где-то есть (а он точно есть), он простит и, надеюсь, поймет меня.

Авария на Краун Хилл случается ночью — поэтому Прайс вызывают в больницу не к восьми утра, а к четырем; и она, мягко говоря, недоумевает, когда за ней заезжает Истер и везет ее с мигалкой в главный корпус.

Обрушение сразу нескольких десятков зданий на юго-востоке города власти объясняют неисправностью трубопровода, да вот только всем плевать, что Краун Хилл — один из самых тихих районов Сиэтла: основное население — старики да инвалиды. Поэтому и Джастина, и Истера, и Хлою срывают с выходных сразу же, как, впрочем, и их начальство.

Недовольная, невыспавшаяся, злая на весь мир Чейз в черном коротком платье гневно процокивает в свой кабинет, и Джастин думает, что вызывать людей с таких выходных — преступление.

Любование длинными ногами Виктории длится недолго — через пару минут все еще злая, но переодевшаяся в униформу хирурга Чейз гонит их в операционные, где все бригады работают не покладая рук.

И сейчас, в десять утра, после двадцати операций, Прайс думает о том, что сотня внеплановых в один день для всего корпуса — это слишком много, а потом вспоминает, что ей делать остаток из них непонятно с кем — и стонет, выстанывает этот отчаянный крик.

Джастин, проклинающий подоконники — именно потому, что их нет в кабинете Хлои, — делает большой глоток виноградного чая и довольно причмокивает.

— Прайс, заведи себе кота, — выдает он умную фразу, — ну или, на худой конец, крысу. Будет с кем коротать паузы между операциями.

— У меня уже есть крыса, — фыркает Хлоя. — И кот у меня тоже есть: глянь на себя, чем не довольная болонка?

— Это порода собаки. — Джастин внимательно смотрит на нее из-под своих очков-половинок. — Я так понимаю, под крысой ты имеешь в виду ту, чье сердце будешь пересаживать?

Хлоя крутится на кресле, высоко подняв ноги и размахивая руками.

— Я тебя умоляю. Не будет наша Чейз донором. Ты ее сердце видел? Ее саму нужно подшивать. Не желаю об этом думать сегодня, все. — Она хлопает ладонью по столешнице, и ноутбук резко включается. — У меня, вот смотри, раз, два, три, четыре, пять... восемнадцать внеплановых одновременно. Как я должна это делать, ума не приложу. Но Чейз обещала заплатить вдвойне, если оформлю папок больше, чем у Хейдена.

— Шить ты, разумеется, не будешь? — усмехается Джастин.

— Я, разумеется, ничего не буду делать, — говорит Прайс. — У меня в двести шестнадцатой палате овощ лежит, я пойду его осмотрю, а потом и по соседству — там еще трое таких же. Гляну там, гляну тут — вот и смена кончилась. А Хейден пусть там сердца на место ставит, печени всякие, селезенки... Вон Норт сегодня тоже с выходного выдернут, с рыбалки, между прочим, так что пусть они там вдвоем отдуваются. И ты, кстати, тоже иди к ним.

— У меня в приемке все, — поднимает руки Джастин. — Майкрофт последних распределяет.

— Так езжай домой. — Прайс лениво накидывает обратно белый халат и зевает. — Отоспись. У меня еще папки-папки-папки... Вешать их больше не на кого, придется самой.

— А как же Колфилд? У нее вроде практика сегодня — не выходной день недели-то.

Настроение Прайс, приподнятое возможностью схалтурить, съезжает вниз. И она, и Джастин напрягаются.

Никто не знает.

Никто не должен ничего знать.

Она сама это сделала — она сама это и разгребет.

Главное, не подавать виду, что что-то случилось.

Прайс вздыхает, берет телефон и вместо привычного «алло» сразу же говорит:

— Колфилд, ты час как должна быть на практике. Где тебя черти носят? Если ты зашла позавтракать в «Старбакс», то принеси мне двойной капучино с молочной пенкой. Жду через пятнадцать минут.

— Но ближайший «Старбакс» в получасе езды отсюда! — удивленно говорит Джастин, когда Прайс вешает трубку, даже не услышав того, что пыталась сказать ей Макс.

Хлоя закатывает глаза.

— Ну, это же не мои проблемы, верно?.. О, Колфилд, вот и ты! А где кофе?

Взъерошенная, запыхавшаяся Макс — застегнутый на все пуговицы халат, синяя футболка с ланью, серые джинсы и красные кеды — появляется в дверях и нарочито сильно дергает себя за волосы, словно возвращаясь откуда-то из другого мира. Хлое этот жест кажется ненормальным, но таким типичным для Колфилд, напоминающей воробья.

— Пробки, — пытается оправдаться студентка. — Из-за этой аварии мы все встали...

— Меня не волнует, — отрезает Прайс. — Ты опоздала, кофе не принесла, папки не захватила. Может, мне снизить твою оценку еще на балл?

— И там будет ноль? — язвительно отвечает Макс, одергивая халат. — Так может, я сразу ничего не буду делать?