Шашлыки здесь, конечно, назывались не шашлыками. Барбекю. Решётка над углями, мясо тонкими ломтиками, овощи, соусы. Но суть та же: огонь, мясо, люди вокруг. Самое мужское дело на свете, в моём мире.
Маринованием уже занимался Наоя. Пиздец. Даже шашлык у меня отжали.
Он ещё и особые маринады привёз с собой оказывается и выставил три банки с подписанными от руки наклейками. «Говядина — мисо и груша», «Свинина — имбирь и юдзу», «Курица — для Рэй-чан, без перца». Охуеть предусмотрительный. Ещё достал свёрток с ножами. Кожаный, на завязках. Развернул его на столе, и папаня ахнул:
— Это японская сталь?
— Да. Сакаи. Шеф подарил, когда стажировку в Париже закончил.
— Можно посмотреть?
— Конечно, Сато-сан.
Отец взял нож бережно двумя руками:
— Ишуня, ты только посмотри!
Посмотрел. Хороший нож. Острый, удобный. У нас за такой можно было выменять неделю спокойной жизни. Да и резали бы им нихрена не грушу для маринада.
— Давайте помогу.
Я взял огурец и пристроился у доски.
Уж это-то сумею. Верёвки резал, брезент резал, ремни. Однажды проводку под напряжением резанул — и ничего, пережил. Огурец точно не опаснее. Сделал пару ломтиков. Толстых, кривых, зато быстро.
— Иши-кун, можно покажу? — Наоя встал рядом со своим ножом. Показательно подогнул пальцы. — Вот так. Кошачьей лапкой. Чтобы не порезаться. А нож ведёшь вперёд, а не давишь вниз.
Чик-чик-чик. Огурец под его ножом кромсался на ломтики толщиной с лист бумаги. Прозрачные. Сквозь них можно было на Фудзи смотреть.
— Видишь? Ничего сложного.
Ничего сложного. Ага.
Меня, Петруху Кабанова, учат держать нож. Серый бы сдох от смеха. А Малой снял бы всё на видео, и ржали бы всей бандой до Нового года.
— Спасибо, — сказал я. — Я больше другими ножами привык.
— Охотничьими? — заинтересовался Наоя.
— Ну… можно и так сказать.
Только охотились обычно не мы.
На нас.
С огнём не заладилось.
Угли попались сырые: ночью здесь шёл дождь, а мешок кто-то из персонала оставил под навесом, который явно протекал. С озера ещё и ветер дул.
Тётя Тиаки достала из машины газовую горелку — здоровенную, как огнемёт, пощёлкала. Пшикнуло, вспыхнуло и погасло. Баллон пустой.
— Странно, — Тиаки нахмурилась. — Я же проверяла.
Полезла звонить администратору. Кадзуко-сан тоже достала телефон, принялась искать номер. Наоя отошёл, чтобы не мешать взрослым женщинам решать вопрос с огнём. Папаня обмахивал угли салфеткой, высушивая те от влаги. Рэйка стояла со скрещёнными руками и смотрела на мясо. Кажется, ещё немного — и сожрёт его сырым.
Я вздохнул. Ёб вашу мать, цивилизация. Горелка у них, блядь, огнемётная — а костёр развести некому. И пошёл в лес.
— Ишуня? Ты куда⁈
— Сейчас вернусь, пап.
Под соснами нашлись сухие ветки. Наломал мелочи, собрал сухую траву пучками. По дороге подсобирал сушняка покрупнее.
Вернулся с охапкой.
Потом всё как обычно. Как в любой подворотне, когда надо согреться, а спичек три штуки и ветер. Сложил пучок травы, сверху мелкие веточки шалашиком. Сырые угли отодвинул по краям мангала, чтоб подсыхали. Встал так, чтобы спиной закрыть всё от ветра. Чиркнул зажигалкой из папиной аптечки. Дал огню схватиться. Подул. Снизу, ровненько, не задувая.
Затрещало. Вот и костёр.
Я выпрямился, отряхнул руки и только тогда заметил, что все молчат.
Тётя Тиаки опустила телефон. Кадзуко-сан смотрела на меня с каким-то новым интересом — так она, наверное, смотрит на прораба, который вдруг сдал объект раньше срока. Наоя стоял за спиной матери и улыбался. Без всякой обиды. Ему, кажется, правда было любопытно.
— Impressionnant (впечатляет), — сказал он. — Где ты научился этому, Иши-кун?
— На ютубе.
Ответил на автомате. Скоро на вопрос «как тебя зовут» буду отвечать «на ютубе посмотрел». Удобная отмазка на все случаи жизни.
— ИШУНЯ! — Папаня подлетел ко мне и схватил за лицо обеими руками. — Брови! Ты брови не спалил⁈ Ты зачем к огню полез⁈
— Пап, всё на месте.
— А руки? Покажи руки!
Пока отец осматривал мои ладони, Тиаки наклонилась к Кадзуко-сан. Говорила вроде негромко, но слышно было прекрасно:
— Необычный у тебя мальчик, Кадзу-чан. Самостоятельный. — И хмыкнула. — Наоя бы, конечно, так не стал. Он бы дождался персонал. Но каждому своё.
Вот так. Опять я неправильный. Огурец нарезал — криво. Костёр развёл — молодец вроде, но не положено. Куда ни плюнь — херовый. Хоть хуй себе отрасти до колена — и то скажут, что мальчики такие не носят.
Я отошёл к столу и молча налил себе воды.
Поднял глаза — Рэйка смотрит на меня. Не спешит отворачиваться, как иногда бывало дома. Улыбнулась одним уголком рта, совсем как утром за кофе.
Ну ладно.
За такую улыбку можно было и бровями рискнуть. Да и жопой, если понадобится. Да чем угодно, в общем.
В итоге мясо всё же приготовили. Да ещё какое.
Говядина мягкая, свинина кисло-сладкая — я её кусков десять умял. Папаша только успевал пробовать и просить рецепты.
— Боже, Нао-кун, а сюда сколько имбиря? Нет, подожди, я запишу…
А того сватали Рэйке уже без всякого стеснения, в открытую. Кадзуко-сан с тётей Тиаки ещё и рассадили всех так, чтобы Рэйка и Наоя оказались на одной скамейке. Рядом. Тётя Тиаки при этом поставила между ними и остальными сумку-холодильник, будто забор.
— Нао, положи Рэй-чан курочки. Ей без перца.
— Помню, мам. — Он уже клал. — Рэй-чан с шести лет зелёный перец не ест. Однажды выплюнула его мне на рубашку.
— Нао!
— Любимую, между прочим. С кроликом.
Все засмеялись. Рэйка тоже — не удержалась.
А я жевал свинину и думал, что про перец не знал.
Я вообще про неё мало что знаю. Любит клубнику. За рулём гоняет как ненормальная. Хайку про анатомию писала. Как пахнут её волосы. Как смотрит, когда пытается что-нибудь сказать и не решается.
А он помнит её с самого детства.
Больше пятнадцати лет форы, Петруха. Ещё и швейцарский диплом. А у тебя? Ничего хорошего. Так что смирись. Он подходит Рэйке куда больше, чем ты, придурок.
— Помнишь, как на гараж залезли звёзды считать? — спросил Наоя.
— Помню, как ты с него свалился.
— А ты меня поймала.
— Я тебя не поймала. Ты упал на меня.
— Но ты же не дала мне упасть на землю. — Он улыбнулся и сказал что-то по-французски. Тихонько, ей одной.
Рэйка ответила. Тоже по-французски. С таким акцентом, что даже я понял, что с акцентом. И сама засмеялась.
Я отвёл взгляд.
Держи лицо, Петруха. Держи, сука, лицо. Ты не сосунок, который будет дуться за столом. Ты мужик. Мужик может хотеть оторвать кому-нибудь голову и при этом спокойно жевать мясцо. Это называется выдержка. Батя так на переговорах сидел — улыбался, наливал, а под столом держал на коленях обрез.
Бесшумно выдохнул. Снова взял палочки.
— Пап, соус остался? Кунжутный.
— Конечно, солнышко! Сейчас дам.
И всю трапезу разговаривал с папаней. Про соус. Про его заказчицу, которая в сто-пятьсотый раз передумала насчёт обоев. Про то, будут ли на свадьбе голуби. Голубей, оказалось, Кадзуко-сан запретила, потому что «гадят на платья». Я заржал. Отец обиделся за голубей и принялся рассказывать, что свадебные птицы специально обученные.
На Рэйку я не смотрел.
Ну, старался.
После обеда тётя Тиаки объявила, что рядом конюшня, и Нао, конечно, покажет всем, как надо сидеть в седле.
Он и показал. Сел на рыжую кобылу так, будто родился на ней. Спина прямая, руки спокойно держат повод. Лошадь под ним шла танцевальным шагом, боком, носом в сторону. Тётя Тиаки снимала на телефон и говорила «это называется пиаффе». Папаня хлопал.
Потом Наоя спешился и подвёл другую лошадь к Рэйке. Пока она надевала шлем, придержал повод, как паж из старой сказки, охуеть. Он реально слишком пиздат, честное слово. Рэйка посмотрела на него, потом мельком на меня. И села. Лихо, одним махом. Наоя захлопал в ладоши и сказал: