— Ой! — Папаша обернулся и сразу потянулся за телефоном. — Кадзуко, посмотри, как мило! Прямо брат с сестрой.

Я не успел ничего сказать. Телефон уже был направлен на нас.

— Ишунь, улыбнись. В альбом поставим! Первая семейная поездка!

Улыбнулся.

Рэйка даже не проснулась. Чуть шевельнулась, удобнее устроилась на плече.

Брат с сестрой, ага.

Батя, постучи ты вчера чуть позже — был бы у тебя совсем другой материал для семейного альбома. С пометкой «восемнадцать плюс», блядь.

Домики стояли прямо у озера. Деревянные, с террасами, между ними дорожка с фонариками. В воде отражалась Фудзи — такая же здоровенная, только вверх ногами. Вокруг сосны, пахнет хвоей. Откуда-то ещё дымком тянуло: кто-то уже успел еду на огонь поставить.

У нас за такое место три банды неделю бы резались. Потом победители выставили бы на террасу пулемёт и открыли курорт. Для своих, естественно.

Рэйка проснулась, когда мы остановились. Подняла голову с моего плеча, посмотрела на мокрое пятно на толстовке. Обслюнявила.

— Это не я. — буркнула она, при этом вытирая рукавом.

— Конечно, не ты. Даже и не думал.

— Конденсат.

— Угу. Из уха.

Она ткнула меня в бок и принялась выбираться. Слева всё ещё стояли стулья, так что пришлось лезть через меня. И куда так спешила? Поставила ладонь мне на бедро, опёрлась, перенесла одну ногу…

Я смотрел на Фудзи.

Охуеть какая.

Хорошая такая. Оттопыренная. Большая. Круглая. В джинсах. Ох, бля. Так и хочется к ней прикоснуться. Так, Петруха! На гору смотри! А не на Рэйкину задницу, блядь!

На парковке рядом с нами стоял белый «Лексус». Чистый до невозможности. Мы по той же дороге ехали, у нас бока в пыли, а этот будто из салона только что выкатили. Или сюда на руках принесли.

У «Лексуса» — двое.

Женщина лет пятидесяти, крепкая, в болотной жилетке с кучей карманов и в бейсболке, из-под которой торчал седой хвост. Увидела Кадзуко-сан — и заорала на всё озеро:

— КАДЗУ-ЧАН!

— ТИАКИ!

Они обнялись так, что у обеих хрустнули спины. Похлопали друг друга, как два прапорщика после долгой разлуки.

Рядом стоял парень.

Высокий — выше папани и уж тем более меня, хотя это вообще не достижение. Но ниже Рэйки. Сантиметра на два. Здесь, похоже, это и есть идеальный мужской рост: чтобы девушке было удобно смотреть сверху, а парню — снизу вверх и с обожанием. Года двадцать два, двадцать три на вид. Льняная рубашка цвета топлёного молока, рукава аккуратно подвёрнуты. Часы на кожаном ремешке. Волосы чуть вьются, вроде растрёпанные — но видно же, что над этой растрёпанностью перед зеркалом поработали. Стоит, сложив руки перед собой, улыбается мягко и чуть смущённо. Как с обложки «Современного домохозяина», который папаня держит на журнальном столике. Только журнал хотя бы не пахнет, а здесь дорогущий крем чувствовался за несколько шагов. У нас таким разве что пулевые дырки мазали бы. И то сперва подумали бы, стоит ли раненый целого тюбика.

Я покосился на Рэйку.

Та побледнела.

— Сюрприз! — Кадзуко-сан развела руками. — Рэйка, помнишь тётю Тиаки? Мидзусима-сан. Мы с ней со школы дружим. И… Наоя-кун!

— Мам. Ты серьёзно.

Это был не вопрос, а наезд. Но Кадзуко-сан то ли не услышала её тон, то ли решила не замечать.

Парень подошёл и поклонился. Сначала Кадзуко-сан, потом папане, потом Рэйке. Красиво поклонился, без суеты, будто всю жизнь этим занимался.

— Рэй-чан. Давно не виделись. — Голос мягкий, певучий. А потом он добавил что-то совсем непонятное, с картавым «р», и порозовел: — Tu m’as tellement manqué. (я так по тебе скучал)

Чего? Что-то про манку? Он ей с порога манную кашу предлагает?

— Нао, — Рэйка кивнула. Улыбнулась, но вышло так, будто её фотограф попросил. — Привет. Ты похорошел.

— А ты стала ещё выше. Помнишь, раньше на голову ниже меня была? Теперь обогнала.

— Нам тогда по пять было.

— Ну и что. Тебя это не остановило сделать мне предложение. Помнишь кольцо из одуванчика? Ты тогда прямо в песочнице на колено встала. Такая же пятилетка, как и я.

— Ой, а мы помним! — хором выдали Кадзуко-сан с Тиаки и обе засмеялись.

Папаня прижал руки к груди.

— Как романтично!

Я стоял с коробкой стульев и не знал, куда себя деть. По ощущениям, меня тоже привезли как складную мебель. Сейчас распакуют, поставят где-нибудь сбоку. Не понадобится — обратно в багажник, нахуй.

— А это, — Кадзуко-сан положила руку мне на плечо, — Иши-кун. Мой будущий сын.

Парень повернулся ко мне и протянул руку. Я перехватил коробку, пожал. Ладонь мягкая, ухоженная. Не стиснул пальцы, но и вялой тряпочкой руку не оставил. Пожал ровно так, как здесь, наверное, учат воспитанных мальчиков. Даже в рукопожатии, сука, отличник.

— Мидзусима Наоя. Можно просто Нао. Рад познакомиться, Иши-кун. Я видел твои эфиры. Удар с разворота впечатлил. И история с апельсином тоже.

— А… Спасибо.

Вежливый. Ещё и меня хвалит. Плохо, Петруха. Очень плохо. С мудаком было бы проще: мудака можно ненавидеть с чистой совестью. А этому даже в табло дать не за что. Обидно, сука.

Пока разбирали багаж и несли вещи к домикам, Тиаки рассказывала про сына. Много рассказывала. Я уже подумывал, не записывать ли: такое количество достоинств с первого раза не запомнишь.

— Нао у нас в Лозанне учился. В Швейцарии. Школа гостиничного бизнеса, лучшая в мире! Потом в Париже стажировку проходил, у шефа с двумя звёздами. Сейчас три наших ресторана ведёт. В двадцать три года, представляете?

— Мам, — сказал Наоя без всякого смущения. Скорее потому, что положено как-то отреагировать.

— Молчи, я хвалю. На четырёх языках говорит. На фортепиано играет, на котто. В выездке призёр, у него своя лошадь, Шарлотта. И дома всё сам! Готовит, шьёт, рубашки гладит — я его рубашки от магазинных не отличу. Икебана, чайная церемония…

Я начал загибать пальцы. На одной руке кончились. Перешёл на вторую. Та всё продолжала:

— … вышивает гладью. Ну и диплом с отличием, конечно.

На второй тоже кончились.

Посмотрел на свои руки. Список всё рос. Ну, а я… Что я? Ладно. Давай честно, Петруха. Что у тебя самого-то? Прям по факту? Выжил после Катаклизма. Восемнадцатилетний девственник. Могу с закрытыми глазами разобрать АК, из двух мёртвых мотоциклов собрать один, ещё живой. Гранатой с тридцати метров в форточку попаду. Ещё есть полмиллиона иен донатов на счету и пижама с пандами.

На фоне даже лошади Шарлотты как-то не очень.

— Мальчики, а ну оставьте сумки! — Тётя Тиаки отобрала у меня баул раньше, чем я успел перехватить его поудобнее. — Надорвётесь. Нао, и ты не хватай.

— Я сам донесу, — сказал я.

— Донесёт он, — фыркнула она и утащила баулы к домику вместе со своим.

Наоя посмотрел на меня, улыбнулся: мол, не спорь, бесполезно. Потом отправился помогать папаше со скатертью.

Батя, кстати, уже был от него в епическом восторге. Наоя похвалил его фартук. Спросил, где тот брал ткань для вышивки короны. Узнал, что папаня занимается дизайном интерьеров, и они принялись обсуждать обои с таким жаром, будто речь шла о судьбе страны.

— Кадзуко, — шепнул папаня, когда Наоя отошёл, — какой мальчик! Какой мужчина! Вот это воспитание!

— Я же говорила, — довольно отозвалась Кадзуко-сан. И посмотрела на Рэйку.

Рэйка как раз молча тащила к домику сумку-холодильник. Двадцать килограммов, не меньше. Одной рукой.

Наоя бросился к ней с бутылкой воды и полотенчиком — промокнуть лоб.

— Рэй-чан, может…

— Спасибо, не надо. — отозвалась та ровно таким же тоном, когда я объяснял тётке Тиаки, что сам могу нести вещи.

Я даже хмыкнул с улыбочкой дурацкой. Не удержался.

Рэйка услышала. Посмотрела на меня через плечо — коротко, мол, ну хоть ты не начинай.

Да я и не собирался. Всё понимаю. Всё нормально, Петруха. Их мамки дружат, у Тиаки есть сын, сын вырос и стал принцем из сериала. Бывает. Ты в этой истории — будущий сводный брат с коробкой складных стульев. Вот и неси свои стулья. Молча нах.