декабря я взял на работе отгул и поехал на годовщину смерти Арона на кладбище. Вспомнил, как год назад стоял на этом же месте, а Дори маячил за моим плечом, и в рюкзаке его уже тогда был пистолет, которым он расправился с убийцей Арона — без суда и без следствия.

Я подумал, что все, по сути, началось с того пистолета. Не с Гая, не со смерти их отца. В тот момент, когда я вновь согласился прикрыть его очередное самоуправство — я открыл ящик Пандоры, который был закрыт добрых десять лет.

Я вспомнил ту весну, мне ещё не было и двадцати двух. Это был мой последний год в армии, и я просто хотел дослужить его как можно спокойнее. Но мне не довелось, как и всем, кто находился в армии в то время.

Именно тогда я в первый раз убил человека. Вооруженного, опасного. Я помнил все — до последней мелочи. Не могу сказать, что мучился этими воспоминаниями — иначе не смог бы служить в боевых частях. И потом мне пришлось убить ещё не раз.

Но это была какая-никакая, но всё-таки война, и нас готовили к этому — и физически и морально.

То, во что нас ввязал Дори немногим позже этого, было совсем иным.

Да, он сделал то же самое для меня — шесть лет назад. И может быть, я до сих пор должен был быть обязанным ему за это.

Но я не хотел больше повторения того, что было почти десять лет назад. И не хотел вспоминать об этом. Не сейчас, не на могиле друга.

 — Миха? — услышал я за спиной полузабытый голос и вздрогнул от неожиданности. Обернулся и увидел Зоара Паита, своего первого… партнера по экспериментам.

Он повзрослел. Казалось, что ещё больше вырос и раздался в плечах за десять лет. Его зелёно-серые глаза были такими же, как и тогда, но лицо перестало быть мальчишеским, приобретя черты, которые мы обычно называем «волевыми» и «орлиными»; одет он был в прекрасно сидящий на нем костюм, который предполагал работу в какой-нибудь элитной компании в одном из небоскребов Азриэли.

Если говорить образно, перед мной стоял человек, на которого наверняка вешались гроздями представители обоих полов.

 — Привет — поздоровался я, стараясь не показать, что он застал меня врасплох.

 — Давно не виделись — он смотрел на меня так, что меня бросило в жар. Его глаза обежали мою фигуру, лицо, на миг остановились на моих губах, потом он спохватился и пожал мне руку.

 — Жаль, что смог увидеть тебя только по такому поводу.

 — Скоро увидишь и по другому — ответил я.

 — Это как? — спросил он.

 — В марте я призываюсь на сборы — сказал я. Прозвучало это невесело, но он не заметил.

 — Ты решил вернуться? — удивился он — Почему?

«Хороший вопрос», подумал я. Теперь, когда мы с Дори наконец послали друг друга подальше, никакого резона я для своего глупого решения не видел. К сожалению, армии было плевать на такие тонкости. Я уже был в списке резервистов, запланированных на мартовский сбор, и звонить Дори, чтобы тот меня отмазал, было невозможно.

Вслух я сказал:

 — Сложно объяснить.

 — Я понимаю — тихо сказал он — после смерти Арона?

Я слегка опешил от такого предположения, но не стал возражать. Люди часто сами вкладывают в наши уста вранье, которое хотят услышать. Впрочем, это не было ложью — в общих чертах.

 — И это тоже — уклончиво сказал я.

 — Подвезти тебя? — спросил он — мне тоже надо в Тель Авив.

 — Я на своей машине. Скоро поеду обратно на работу в Рамат Ган, так что нам не по пути.

 — Жаль. Можно было бы перекусить где-нибудь по-быстрому — его взгляд буквально обжигал, но я просто хотел смотаться поскорее, пока здесь не появился Дори.

 — Сегодня не получится, давай как-нибудь в другой раз — сказал я торопливо.

Он хотел что-то сказать, но посмотрел за мою спину и осекся.

Я обернулся.

Разумеется, командир Зелиг собственной персоной.

На меня он даже не взглянул.

 — Привет, Паит — сухо поздоровался с моим собеседником.

 — Привет, командир — нехотя ответил тот.

Я посмотрел на часы. Если выеду прямо сейчас, успею добраться до пробок, и поработать часов до девяти. Дори вряд ли вернётся сегодня в офис, и я смогу немного расслабиться.

 — Мне пора — сказал я Зоару — увидимся на сборах.

 — Погоди — остановил он меня — до марта ещё дожить надо. Дай мне свой номер, я тебе перезвоню.

Я пожал плечами, продиктовал свой номер телефона и поспешил к машине.

За окном уже был поздний вечер, но я не торопился выходить с работы.

Слова Дори до сих пор звенели в моих ушах, дома я теперь бывал еще реже, чем раньше, лишь бы не встречаться лишний раз с Куртом.

Почти пятнадцать лет я прятал голову в песок, закрывая глаза на явное: мой дед не был из тех немецких офицеров, которые смогли выйти из войны с относительно чистыми руками.

Нюрнбергский процесс не преследовал всех германских офицеров без исключения. Среди них были и обычные солдаты, которые просто воевали — просто не на той стороне.

Моссад охотился в первую очередь за теми, чьи руки были в крови, причем в крови немалой. А мой дед как-то проговорился, что за ним после окончания войны шла охота.

Я знал это все — но пятнадцать лет отказывался сложить два и два, убеждая себя, что он был простым военным. Я должен был понять, что он не оставил бы в живых хотя бы одного человека — того моэля, который делал ему обрезание под дулом пистолета. Это был бы слишком опасный свидетель.

Я бы сам его убил, если был бы на месте Курта.

Дори был прав — и мой дед, и я — чем мы, по сути, отличались друг от друга?

Мой отец и братья никогда не служили в боевых частях. Отец чинил армейский транспорт, старший брат отслужил в штабе, а младший и вовсе не призвался.

Я же призвался в боевые части потому, что туда пошли почти все мои друзья. Потому что это было «круто». И ещё, чтобы исправить то, что делал мой дед.

А на деле — я просто повторил его путь.

Дед очень скоро заметил мое отчуждение. Если раньше я возвращался домой раз в два-три дня, и проводил с ним хотя бы полчаса за ужином, то теперь просто не мог есть то, что он готовил. Я перекусывал чем-то в кафе или покупал готовую еду, дома сразу же шел в душ, а потом в свою комнату — до утра.

Сегодня я собирался повторить свой обычный маршрут, надеясь, что он уже будет спать.

Но он встретил меня на пороге, хотя было уже почти двенадцать ночи.

 — Иди на кухню, поговорим — тяжело сказал он мне.

Я молча кивнул. Рано или поздно,