- Это воля магистров?

- Я здесь единственный магистр, так что да, это воля магистров! Поспеши!

Меч сверкнул в руках Усмана, виртуозно отбивая косой удар имперца, нанесенный из средней стойки. Шагнул в сторону, целя ему в плечо - тот успел закрыться щитом, в который орденец со всего маху воткнулся плечом. Легионер отступил на несколько шагов, сохраняя равновесие, но из-за задранного щита не успел заметить бьющего его по ногам клинка. Истошно заверещал от боли, заваливаясь на бок, но земли коснулся уже хрипя, с рассеченной шеей.

- Что происходит?

- Сейчас мы призовем свое божество, - хрипло бросил воевода, пробегая мимо меня.

Что ж, я хотел узнать их божество, и все идет к тому, что вскоре узнаю. Только боюсь, это знание станет для меня последним откровением. Карабасцы поклонялись Пороху, но даже им не удалось дать приличествующий отпор жадной до чужих сокровищ империи. Настала очередь Обители продемонстрировать ненапрасность своего поклонения.

Земля издала такой протяжный рев, что заложило уши, но то, как она в следующий миг задрожала, заставило меня судорожно хвататься за стены, неумело отпинывая повисшего на мне имперца прочь. Пришлось несколько раз ударить его навершием по сползшему на затылок шлему.

У меня подогнулись колени, и не у меня одного. Однако я, нашедший опору, остался стоять, глядя как остальные люди, как защитники так и атакующие, попадали. На их лицах царил неописуемый ужас. И если имперцы, почувствовав неладное, заорали от страха, то орденцы от несдерживаемой радости и восторга. И если первое от того, как задрожали противники, то второе - от снизошедшего на них божества. Он не оставил их, услышал мольбы и чаяния верующих в него последователей.

Не прекращавшая дрожать ни на секунду земля вдруг расступилась. Разошлась тысячей паучиных сетей, извергнув из себя бьющее до самых небес пламя. Я упал на холодный, но быстро нагревающийся пол, обхватив голову руками, но уже сейчас понимал, что спасения от этого воли божества Обители вряд ли найдется.

ГЛАВА 4

- Ты когда-нибудь интересовался, что за неведомые птицы с таким усердием таскают тебе письма от твоего приятеля?

- Хм, должен заметить, что не все, далеко не все те письма оказались за авторством самого Номада.

- Что поделать, я тоже иногда люблю развлечься бумагомарательством и корреспонденцией. К тому же эти птицы принадлежат исключительно мне. Но не суть - хотелось бы обратить внимание на свой оставшийся без внимания вопрос.

- Если вопрос к самому себе можно считать любопытством, то да, интересовался.

- А стоило бы поинтересоваться у того, кто именно тебе их посылает.

- Такие невероятные птицы?

- Много невероятнее, чем ты думаешь. - Одна такая птица едва слышно проворковала где-то под крышей. Хозяин поместья улыбнулся. - Императорские соколы - единственные птицы, способные найти своего адресата где бы тот ни находился. Говорят, в дороге они даже способны предугадать предполагаемый маршрут своей цели. Эти невероятные птицы никогда не ошибаются и никогда не теряют своих посланий - еще не было случаев, когда бы императорского сокола сбили во время доставки послания. На охоте, при ... - да, но не во время исполнении поручения.

Он помолчал немного, с полуприкрытыми глазами вслушиваясь в едва различимый клекот под потолком. По всей видимости, ворковали там уже двое.

Легко уловив мою мысль, собеседник проговорил:

- У меня две таких птахи, и еще две, насколько я знаю, принадлежат императорскому двору Железной империи. Всего же количество столь необычайных птиц по всему миру не превышает трех сотен.

***

- Ну и пекло здесь! Это ведь пепел? Пепел! Так почему он настолько горяч?!

- Затихни, Гринди.

- Здесь никого нет, только мы! Да вороны. Только клевать этим проглотам здесь нечего! Разве что только пепел. И почему он настолько горяч?!

- Я сказал, затихни.

Второй даже не повышал собственного голоса, но по тому как это было сказано, отпадало всякое желание поступать ему вопреки. Или, что еще хуже, вступать с ним в опасную полемику.

- Э-э, да тут все подземным пламенем выжгло... Ничегошеньки не осталось.

- И ты туда же?

- А-а, да забей ты. Знаешь, Повокла, ты слишком серьезен. Гриди дело говорит: тут никого кроме нас нет. Никогошеньки. И ничегошеньки, чем бы можно было поживиться. Все сгорело дотла. Впервые такое вижу, чтоб ни трупов, ни костей, ни захудалой железяки... А кто-то болтал будто тут полным-полно золота...

- Тут даже вон.

- Что вон?

- Ну это - ничего нет.

- А я тебе о чем толкую?

- Не-не, я про все, не про это.

- А-а, ты в общем!

- Ну да, же!

- Это да, видел я здешние стены, и саму крепость, то есть за стенами, ихнюю видел. Да-а, здоровенная была! А теперь что, где она?

- Вот-вот! И где стены?

- Ты давай мне не поддакивай, чай не голубки. А стены это да - в пух и прах, как говорится. А крепость так вообще - под землю будто канула. Что скажешь, Повокла?

- Скажу, чтобы вы оба заткнулись.

- Опять ты за свое. Что? Куда это ты указываешь? О-о, кое-что еще осталось!

- Не все сгорело! Но до чего же тут горячо! Ай! За что?!

- Куда поперек батьки лезешь?! А ну пошел отсюда, Гриди!

- Куда?!

- Иди... вон, ворон разгони.

- Там это... Они кипишуют чего-то...

- Чего-о?

- Жрут они там чего-то, говорю!

- Ох ты ж... Повокла, хей, Повокла! Поди сюда!

- Ну?

- Гляди, первый труп! А вон еще, смотри! И вон, и вон! Сколько их тут, под пеплом?!

- Это лестница, лестница не прогорела, выдержала жар и пламя. Колонны, из которых она сложена, видимо, монолитные, огроменные...

- Пепел горячий, жжется...

- Замолкни... Э-э... Повокла, тут это, кажется, того...

- Чего того?

- Тут один, кажется... живой!

- Ох ты ж, Создатели...

- Нет-нет-нет! Не смей подниматься!

Кто-то мягко, но твердо удержал меня за плечи, прижав обратно. У меня не было ни сил ни желания сопротивляться этому необычайно осторожному напору.

- Вот, попей, - что-то твердое ткнулось мне в губы. - И отдыхай. Даже не думай вставать и ничего не спрашивай. Потом, все потом.

Ладонь легла мне на лицо, коснулась лба. Она чем-то пахла. Чем-то... что я не мог определить - я ничего не чувствовал, ни единого запаха. Поэтому ли во рту разлилась та неприятная горечь, обжегшая гортань, спустившаяся вниз, к самому нутру, столь соответствующе на нее отреагировавшее. Меня скрутило спазмом и, кажется, вывернуло наизнанку, хотя в последнем я не уверен - это словно происходило уже без моего обязательного участия.

Меня пытались отравить. У них ничего не вышло.

- Присядь. Как себя чувствуешь?

- Превосходно.

- Я слышу сарказм. Спешу напомнить, в твоем случае категорически не должно быть места подобным проявлениям. Так болит? Здесь?

- Везде болит.

- Ну же, не хмурься - ты жив, а остальное неважно. Будешь спорить? Ну, давай же, поспорь! Твоя угрюмость утомляет.

- Тогда оставь меня, нечего со мной возиться.

- Может быть тогда и вытаскивать тебя с того света не стоило? Молчи, не хочу ничего слышать! Я и так знаю, что ты ответишь!

- Куда ты?

- У меня больше нет сил! Приду вечером. А до тех пор выпьешь это.

- Я не буду Это пить!

- Выпьешь как миленький.

Хлопнула дверь, набатом ставя жирную точку в этом разговоре.

- Больно.

- Терпи!

Ее аккуратные пальчики умело распутывали лиги бинтов, плотно стягивающих мое тело. Она запрещала мне двигаться... Двигаться, ха-ха, как будто в этом саване без посторонней помощи можно было хотя бы сесть! Хотелось бы верить, что она перестаралась с заботой, однако подобные меры, по ее мнению, были не просто в самый раз, но необходимы. И боюсь признать, но она была исключительно права: эти путы единственное, что сумело задержать меня здесь, в этих пропахших вечной весной, четырех стенах.