— Вижу.

— Вы привезли мне не сына, — князь повернулся. — Вы привезли мне род. И я стар и достаточно измотан, чтобы взять то, что дают, и не торговаться. Ведите.

Михаила ввели в кабинет через четверть часа.

Он вошёл сам, отказавшись от руки, и прошёл через кабинет медленно, глядя себе под ноги, чтобы не запнуться, и уже посреди кабинета поднял голову.

Отец и сын смотрели друг на друга долго.

— Здравствуйте, ваше сиятельство, — сказал Михаил.

— Пётр Илларионович, — поправил князь. — При людях батюшка. Садитесь, вы едва стоите.

Землю он взял на другой день, в полдень.

Вывел его за конюшни, на край парка, где начинался княжеский лес, я сам. Гвоздев остался в доме, князь наблюдал с террасы издали, и это была его цена: смотреть он хотел лично.

— Помогать не буду, — предупредил я. — Ни силой, ни советом дальше первого раза. Земля должна признать тебя — меня она узнает сразу, и тогда всё насмарку. Понял?

— Понял, — Михаил стянул перчатки. — Что делать?

— То же, что делал всю прошлую жизнь. Ты же друид, ты это умел.

— Плохо умел, — он усмехнулся криво. — Ты не представляешь, как плохо. Батюшка мой, Сергей Николаевич, со мной толком и не поговорил ни разу. Это ты и сам знаешь. Откуда у меня силам взяться?

— Сейчас в тебе целая половина источника, которая три недели была лесом. Пробуй.

Он опустился на колени в снег, стянул с рук всё лишнее и положил обе ладони на мёрзлую землю.

Первые пять минут не происходило ровным счётом ничего.

Я стоял в пяти шагах, держал руки в карманах и молчал. Тяжелее всего было именно это, потому что я видел, где он делает не так, и с каждой минутой мне всё сильнее хотелось подойти и поправить. Но я не подошёл.

На седьмой минуте он начал ругаться сквозь зубы. На десятой замолчал уже совсем. А на двенадцатой над парком поднялся ветер, которого не было.

Снег с ближних елей пошёл вниз мягкими пластами, и деревья закачались все сразу — от края парка до дальней опушки — хотя воздух над нами стоял неподвижно. Под ладонями Михаила мёрзлая земля потемнела и осела на добрый вершок. И по всему лесу, до самого горизонта, прошёл низкий гул.

Михаил медленно поднял ко мне мокрое лицо.

По щекам у него текло, а он этого даже не замечал.

— Всеволод, — сказал он. — Всеволод, оно… оно меня слышит. Слышит, понимаешь? Я его зову, а оно поворачивается. Всё сразу. Оно тут никогда никого не слушало — никогда, я это чувствую, — а меня слушает!

— Не шуми. На террасе твой отец.

— Да плевать мне… — он осёкся, вытер лицо рукавом и попробовал встать. Ноги не держали. Я подошёл и поднял его за локоть.

— Поздравляю, — сказал я. — Теперь у тебя есть свой лес. С него же и обязанности начинаются, но об этом поговорим завтра.

— Какие обязанности?

— Те же, что у меня. Лес — не имущество и не украшение к усадьбе, он работник и едок одновременно. Ты его будешь кормить силой, а он тебя держать. Заболеет он — сляжешь и ты. Возьмёшь с него больше, чем дал, — он тебе этого не простит.

— Сева, — Михаил всё ещё держался за мой локоть. — А если я опять не потяну? Один раз уже не потянул. Целое баронство.

— Тогда напишешь мне, и я приеду, — сказал я. — Ты теперь не один, у тебя есть родня, которая в этом деле кое-что понимает. Пиши через Астахова, он мою почту ведёт. Либо звони напрямую.

Он стоял, держась за мой локоть, и смотрел на лес так, как смотрят на ребёнка, которого впервые взяли на руки.

А потом лицо у него разом переменилось.

Он выпрямился и медленно повернул голову вправо — туда, где за парком поднимался пологий холм с часовней на вершине.

— Погоди, — сказал он.

— Что?

— Там что-то есть.

Я развернулся к холму и открыл себя настежь. Земля под ногами отозвалась привычно: мёрзлый суглинок, спящие корни, нора мыши под снегом. Потянулся дальше, к самой часовне, прошёл вглубь, насколько хватало на чужой земле, и вернулся ни с чем.

Ни узла, ни закладки, ни малейшего тепла. Обычная спящая зимняя земля.

— Ничего там нет, — сказал я. — Я смотрел.

— Есть, — Михаил не сводил глаз с холма, и голос у него сел до шёпота. — Всеволод, я не знаю, почему ты не видишь. Оно там. И кажется, только что нас заметило.

Глава 9

Я смотрел на холм с храмом и не видел ровным счётом ничего.

Земля под ногами отзывалась честно и скучно. Мёрзлый суглинок, спящие корни, тонкая нитка воды на глубине трёх саженей. Я прошёл по склону чутьём дважды, снизу вверх и сверху вниз, и оба раза вернулся ни с чем.

— Миша. Опиши, что чувствуешь. Словами, как умеешь, — попросил я.

— Не умею я словами, — он морщился от натуги. — Оно как… Знаешь, будто в комнате кто-то стоит за спиной. Ты его не видишь, а спина знает. Вот у меня теперь вся эта земля вместо спины.

— Это что-то живое?

— Нет. В том и странность. Живое теперь чую, я вон мышь под снегом слышу. А это не живое и не мёртвое, оно просто есть. Как гвоздь в доске.

Я присел и снова положил ладонь на снег, и земля опять промолчала.

— Всеволод, ты мне не веришь, — вздохнул «бывший Пушок».

— Верю, — сказал я. — Потому и злюсь. Я тебе верю, а земля мне врёт.

И вот тут в голове у меня сложилось.

Красные искры в теле торговца Николы вели себя ровно так же. Стоило потянуться к ним лекарской силой, и они уходили вглубь, к сердцу, и найти их можно было только вскользь, краем чутья, когда не ищешь нарочно. Я тогда решил, что это свойство заразы. А свойство, похоже, было общее у всего, что делала эта рука.

— Понял, — сказал я. — Оно прячется от того, кто ищет. Я иду к нему силой, и оно затихает. А ты не ищешь, ты просто слушаешь свою землю, вот оно тебе и попалось.

— То есть я сильнее? — оживился Михаил.

— Ты внимательнее, а это чаще полезнее. И ещё ты хозяин. Тебя земля признала вчера, меня она не признает никогда, я тут гость, — я поднялся и отряхнул колени. — Значит, копать будем там, где скажешь ты. Веди.

Он повёл меня вверх по склону и остановился шагах в двадцати от небольшого строения под старой липой.

— Тут, — сказал он. — Прямо под нами и глубоко. И ещё, Всеволод. От него вниз идёт… не знаю. Ниточка. Тонкая, и она никуда не упирается, но тянется.

Храм четырёх богов стоял на вершине с новой кровлей и свежей побелкой.

На дверях его висел тяжёлый амбарный замок.

— Красивый, — сказал я. — Давно поставлен?

— Откуда мне знать? Я в этом доме недавно живу!

— Верно. Значит, пойдём спрашивать у того, кто знает.

Князь принял нас в кабинете и слушал молча.

Я изложил всё коротко, без магических подробностей, которые ему ни к чему, и закончил просьбой, за которую в иных домах меня спустили бы с крыльца.

— Ваше сиятельство, мне нужно вскрыть землю у храма. Не внутри, в двадцати шагах, под липой. Копать будем ночью, засыплем к утру, и следа не останется.

Пётр Илларионович осторожно поставил чашку на блюдце.

— Там лежит моя жена, барон, — заявил он.

— Знаю. Потому и спрашиваю, а не копаю.

— Зачем?

Врать ему я себе запретил ещё в прошлый приезд и решения не менял.

— Затем, что, по всей видимости, вашего сына взяли оттуда, — сказал я. — Помните, я говорил, что из него будто душу вынесли и унесли куда-то? Сам я такое могу сделать только рядом с человеком, руками. А чтобы забрать душу из дома и увести её неизвестно куда, не находясь возле тела, нужен канал. Мне кажется, я нашёл, где его проложили.

В кабинете стало тихо, и тишина эта была нехорошая.

Радомирский смотрел куда-то мимо меня, на угол стола, и лицо у него делалось всё более серым.

— Храм для богов строили в тот год, когда я схоронил Софью Андреевну, чтобы присмотрели за ней с той стороны, — проговорил он наконец. — В сентябре схоронил, а к зиме поставили. И работы принимал не я, у меня тогда руки опустились.

— А кто?