— Гость, — сказал князь. — Барон, у меня в тот год перебывало полгубернии, все с соболезнованиями и с кислыми лицами. А этот приехал из Петербурга, по делу о лесных наделах, вскоре после похорон. Вежливый. Мягкий такой. Со всеми приветлив, с прислугой ровен, с дочерьми ласков. И он единственный, кто не утешал меня, а просто взял на себя дела. Храм, счета, бумаги по наделам. Я тогда был ему благодарен.

— Как его звали?

— Сейчас.

Он позвонил, и через четверть часа на столе лежали домовые книги за тот год. Князь листал их сам, не доверяя никому, и палец у него подрагивал.

— Вот, — он остановился. — Октябрь. «Прибыл господин Ржевуцкий Юлиан Казимирович по делам лесного департамента». Прожил девять дней.

— Девять? — переспросил я.

Князь поднял на меня глаза.

— Девять. А что?

— Нефёдов говорил, что три.

Я ещё раз посмотрел на запись. Николай Семёнович мог ошибиться, конечно. Только вот память на чужие визиты и чужие тайны у него обычно была куда лучше, чем на собственные обещания.

Имя я записал в свою книжку и посмотрел на дату.

В книге стоял всё тот же октябрь. Через одиннадцать месяцев после этого октября Михаил Петрович лёг спать и не проснулся. А задолго до того двое барского вида приехали в глухую деревню под Владимиром, закопали ночью ящик посреди улицы, заплатили старосте и уехали, и деревня после этого пятьдесят лет не хворала, не голодала и не рожала детей.

Работа была везде одна и та же: приехать, быть приятным, положить в землю и уехать.

— А ведь я его на порог позвал сам, — сказал вдруг князь. — Он в первый вечер стоял в прихожей, мокрый от дождя, и говорил, что не смеет тревожить дом в горе. А я ему сказал: оставайтесь, у нас пусто.

— Так они и работают, ваше сиятельство. Их всегда зовут сами.

— Барон, — Радомирский поднял на меня глаза. — А если бы я его тогда не оставил?

— Он приехал бы через месяц с бумагами по наделам, и вы бы его приняли по делу. Или заехал бы зимой, по дороге. Такие не отстанут от дома, в который решили войти, — я закрыл книжку. — Не ищите свою вину, её там нет. Ищите лучше, кто дал ему в руки лесной департамент.

— Копайте, — сказал Радомирский. — Ночью, чтобы прислуга не видела. Я сам буду держать фонарь.

— Фонарь будет держать Осип Тарасович, а вы, ваше сиятельство, будете спать. У вас сердце, я его слышал. Оно на такие зрелища не рассчитано.

— Барон…

— Это не грубость, а лекарское распоряжение, — сказал я. — Утром получите полный отчёт, и я ничего не скрою.

Копали мы в третьем часу ночи при двух фонарях, и мороз стоял такой, что борода Гвоздева заиндевела через десять минут.

Землю вскапывал сам Михаил, и я ему не помогал. Получалось у него плохо и медленно, потому что землёй он управлял неважно, но несмотря на это она его слушалась. Пласт пошёл вверх и в стороны, и мы полезли вниз по осыпающемуся склону.

— Осип Тарасович, свет левее. Миша, держи стенки, иначе нас тут и похоронят.

— Держу.

На глубине двух аршин лопата Гвоздева стукнула о дерево. Я разгрёб мёрзлую крошку руками и расчистил его целиком.

Ящик лежал на боку в две ладони из тёмного дерева, окованный полосами почерневшего металла. Почти близнец того, что я поднял в деревне и увёз в сундуке.

Вот только этот ящик был исправен и работал.

От него тянуло ровным мягким теплом, какое держится в печи через несколько часов после топки. А вниз, в глубину от днища уходила серая жила толщиной в мизинец, и по этой жиле в сторону ничего не шло, потому что уносить из этого дома было уже нечего.

— Не трогайте, — сказал я в спину полезшему вперёд Гвоздеву. — Осип Тарасович, назад и выше, к самому краю. Миша, ко мне.

Михаил спустился ко мне и присел рядом. Лицо у него в свете фонаря было белое.

— Вот оно, — сказал он. — Вот это самое и есть.

Я посмотрел на ящик ещё раз и вспомнил тёмную шкатулку на верхней полке в спальне Михаила.

Та была меньше, но дерево, оковка и клеймо совпадали.

— Погоди, — сказал я. — Я такую уже видел. У тебя в комнате.

Ту шкатулку я тогда поставил обратно на полку. Забирать её не стал: слишком мало понимал, как она работает, а ломать часть неизвестного механизма прежде, чем найду остальные, считал глупостью.

Михаил уставился на меня.

— Тот подарок?

— Похоже на то. Только этот больше. Значит, они связаны.

Я ещё раз оглядел ящик, серую жилу под ним и мысленно поставил рядом шкатулку из спальни. Две части одной системы. Оставалось понять, какая за что отвечала.

— Слушай его. Только слушай, не тянись. Что чувствуешь?

Он закрыл глаза и посидел так с полминуты.

— Оно пустое, — проговорил он. — Как ведро, из которого всё вылили. Но не сломанное, Всеволод. Оно готово работать дальше. Ждёт.

— А жила?

— Жила живая. Идёт вниз, потом вбок. И уходит далеко, я конца не чую, — он открыл глаза. — Всеволод, я это уже чувствовал. Тогда, когда лесом был. Помнишь, я тебе говорил, что по воде с запада к нам что-то идёт? Вот это оно же. Тот же вкус.

Я сидел на корточках над ящиком и думал, что за последние три недели впервые понимаю, с чем имею дело.

— Значит, слушай, как всё устроено. В деревне под Владимиром они посадили «грядку»: ящик дал начало твари, а та полвека держала на себе людей и доила их понемногу. Здесь схема другая. Шкатулка в твоей комнате цеплялась к предшественнику. Этот ящик принимал то, что она вытянула. А жила уносила дальше.

— За один раз?

— Похоже на то. Он лёг спать и не проснулся. Шкатулка взяла его, этот узел принял, а дальше всё ушло по жиле.

Гвоздев кашлянул откуда-то сверху, из темноты.

— Барон, дозвольте вопрос не по чину.

— Дозволяю.

— Я три года при этом мальчике сидел, — маг говорил медленно, подбирая слова. — Гонял ему кровь, грел, поворачивал. И всё это время думал, что виноват в чём-то, потому что не умею вернуть. Вы сейчас мне показали, что вернуть его не мог никто.

— Не мог, Осип Тарасович. И не вы один. Тут надо было не лечить, а копать, а этого никому в голову не пришло.

— Вот как, — Гвоздев помолчал. — А теперь скажите мне другое. Княгиня наша лежит в двадцати шагах от этой ямы. Если эта пакость и её достала, я с ней тоже рядом три года просидел и ничего не почуял. Это как понимать?

— Так и понимать, что вы лекарь, а не землекоп. Вы смотрели в человека, а лежало оно в земле.

— Слабое утешение, барон.

— Других не держим, — сказал я. — А засыпать это, Осип Тарасович, и можно, и нельзя одновременно.

Соблазн был велик, и я его взвесил честно.

Выдрать ящик из земли, разорвать жилу и сжечь всё это в яме тем же способом, каким я жёг мох с чужим приказом и тварь на дне выпитого пруда. Полчаса работы, и над храмом станет чисто.

И через полчаса после этого на дальнем конце жилы кто-то заметит, что труба лопнула.

В прошлой жизни я уже видел такие схемы. Однажды на заводе мы полгода не трогали воровской канал, хотя могли закрыть его в первый же день. Зато потом взяли не кладовщика, а двух директоров.

Здесь было то же самое. Только вместо сырья — люди.

— Не будем рвать, — сказал я. — Будем глушить.

— Это как? — не понял Михаил.

— Так, чтобы на том конце всё выглядело исправным. Труба стоит, но пустая, качать из этого дома больше нечего. Они и так знают, что здесь пусто: сами забрали. Значит, пусть оно и дальше показывает им пустоту, а мы под ней поставим заглушку.

— А если они попробуют качнуть ещё раз?

— Вот тогда и узнаем, насколько я хорош.

Работали мы аккуратно почти час.

Ящик я не тронул вовсе: работал с землёй вокруг него по-хозяйски, тем способом, каким в теплице выводят корень в обход камня. Живого в мёрзлом суглинке было немного, но кое-что нашлось: старые корни липы, спящие, но тёплые. Их я и повёл, медленно, виток за витком, обжимая серую жилу в четырёх пядях ниже ящика.

Корни не сдавливали её и не рвали, они просто ложились вокруг живым войлоком.