— Миша. Теперь ты, — велел я. — Держи корни на месте, они твои, и после моего отъезда слушаться будут только тебя. Раз в неделю проверяй, что войлок цел.

— А что он делает-то?

— Он глушит всё, что идёт по жиле, — сказал я. — Через него не пройдёт ни капли живого ни туда, ни обратно. С той стороны жила будет казаться целой и пустой, как была. А если по ней что-нибудь пустят, оно упрётся в корни и не дойдёт до дома.

— А если они пустят с силой?

— Тогда войлок сгорит, и ты это почувствуешь в тот же час. И сразу звонишь мне, а не геройствуешь. Понял?

— Понял, — он остановился. — Всеволод. А направление? Ты говорил, надо снять направление.

Мы сняли его последним делом, перед тем как сводить землю.

Михаил лёг на снег, прижался к жиле ухом и долго молчал, а я стоял над ним и держал фонарь. Потом он поднял руку и показал в сторону.

Рука его указывала не на запад, откуда я ждал беды, а на север.

— Ты уверен?

— Уверен, — Михаил сел и вытер лицо. — Туда. И она там не кончается, Всеволод. А во что-то входит.

На севере кончаются лесные наделы, начинаются губернии побогаче, а за ними лежит город, из которого много лет подряд приезжают вежливые господа по делам лесного департамента.

Утром я дождался, пока князь позавтракает, и пришёл к нему в кабинет с отчётом.

Он выслушал всё до последней подробности и ни разу не перебил. Потом долго молчал, глядя в окно на белый холм с храмом.

— Значит, он девять дней ел за моим столом, — сказал Радомирский. — И на десятый уехал, оставив в моей земле это.

— Да.

— А я ему руку жал.

— Вы ему ещё и благодарны были, — сказал я. — Ваше сиятельство, не грызите себя: это пустая трата нервов. Вы не могли знать. Такие люди затем и делаются приятными.

Радомирский отвернулся наконец от окна и посмотрел на меня.

— Барон, я хочу вас спросить кое о чём. Софья Андреевна. Моя жена. Она умерла за год до сына от сердца, и лекарь тогда сказал, что так бывает, — князь смотрел мне в лицо. — Скажите мне, её тоже они забрали?

Вот тут я взял паузу, потому что отвечать на такое с ходу нельзя.

— Честно? Не знаю, — сказал я. — Врать не стану. След мог остаться, но прошло четыре года, а под землёй за такое время не остаётся почти ничего. Могу сказать одно: ход поставили после её смерти, а не до.

— Стало быть, она умерла сама.

— Стало быть, он приехал после похорон, потому что это удобный повод войти в дом, где никто ничего не проверяет.

Радомирский сел в кресло и прикрыл глаза.

— Вы страшный человек, барон.

— Я просто хорошо умею изучать такие ситуации, ваше сиятельство. Я — счетовод. Просто в данном случае считаю не деньги.

Он усмехнулся, и я решил, что момент подходящий. Поэтому тут же добавил:

— Пётр Илларионович. У меня к вам разговор, который я должен был завести в прошлый приезд и нарочно не завёл.

— Слушаю.

— Приезжайте ко мне лечиться.

Князь открыл глаза и выпрямился в кресле.

— Что, простите?

— У меня есть вода живого Истока, соляная пещера, зимний лес, гальваника и лучший старший лекарь в губернии, — сказал я. — А у вас сердце, которое я слышал своими руками. Не полгода, Пётр Илларионович. Полгода вам дали лекари, которые не умеют того, что умеем мы. Приезжайте, и я вам этот срок растяну, и не на месяц.

Он смотрел на меня и долго молчал.

— Почему в прошлый раз не сказали?

— А вот потому и не сказал, — ответил я. — В прошлый раз мы с вами торговались за тело вашего сына. Вы уступали, я забирал. И если бы я посреди этого торга предложил вам лечение, это была бы не забота, а взятка. Вы бы её так и услышали, и правильно бы сделали. Я не покупаю согласие людей их же здоровьем, ваше сиятельство. Это скверная сделка, и главное — она портит всё, что идёт после.

Радомирский долго барабанил пальцами по подлокотнику кресла.

— Мне нельзя отсюда уезжать, — сказал он наконец. — У меня дом, дочери, хозяйство. И сын, которого вы мне привезли и который вилку держит через раз.

— Дом простоит. Дочери взрослые, а Верочка съездит с вами и заодно посмотрит губернию. Хозяйство ваш управляющий ведёт двадцать лет, я с ним говорил, он толковый, — я подался вперёд. — А Михаилу вы нужнее всего живым. Ему сейчас всё надо ставить с нуля: и лес, и имя, и дом. Учить его должны вы, а не я через письма за четыреста вёрст. Только на это нужно время, а времени вам лекари отвели полгода. Вот я и предлагаю купить у меня ещё немного.

— А если я всё равно умру у вас во флигеле? — спросил Радомирский. — Через месяц, через три. Вы подумали, как это будет выглядеть? Князь Радомирский умер в санатории безродного барона, который перед тем забрал у него сына.

— Подумал, — сказал я. — Выглядеть будет скверно, и первым это скажет ваш же управляющий. Поэтому поедете вы не тайно и не ночью, а открыто, с обозом и с двумя письмами. Первое напишете графу Бойкову, второе — в губернское дворянское собрание, и в обоих будет сказано, что вы отправляетесь на воды по своему решению и по совету врачей. Тогда, если случится худшее, у меня будет бумага, а у ваших дочерей не будет вопросов. Кроме того, я сына у вас не забирал. А про то, что мы сделали с вашим Михаилом, никто и никогда не узнает.

— Вы и это просчитали.

— Я это просчитываю каждый раз, когда ко мне ложится человек с именем. У меня как-то в санатории стало худо купцу первой гильдии, и я две недели после этого переписывался с его вдовой и с полицией. В итоге доказал, что проблема была в том, что он сам лечиться отказывался. Так что решать такие вопросы умею. Работа такая.

— И сколько это стоит?

— Нисколько. Мы с вами этот вопрос уже закрыли.

Князь встал, прошёлся по кабинету и остановился у окна.

— Я подумаю.

— Думайте до середины января, — сказал я. — Потом я позвоню сам, и разговор будет короче. Подготовлю вам комнату, пришлю за вами и предупрежу старшего лекаря. Вам останется сесть в возок.

— Вы всегда так с людьми?

— Всегда, — сказал я. — Иначе они умирают, ваше сиятельство, а я этого не люблю.

Телефон в кабинете звонил долго и требовательно.

Князь снял трубку, послушал и протянул мне.

— Вас. Из Волгина.

Голос Астахова в трубке шёл через треск и четыреста вёрст, и всё равно я услышал в нём то, чего не слышал ни разу.

— Барон? Слава богам! Я вас третьи сутки ищу по всем губерниям.

— Говорите, Аркадий Аристархович.

— Три новости, и все — по одному делу, — он даже не стал спрашивать, могу ли я говорить. — Первая. Граф Озёров умер.

Я молча переложил трубку в другую руку.

Озёров. Человек, с которым я так долго враждовал. Тот, кто держал Лизу и её отца при себе. И ведь я его уже победил. Но что вдруг могло случиться?

— Когда он умер? — спросил я.

— Одиннадцать дней назад. Ночью во сне, в собственной постели. Ему было пятьдесят четыре, барон, и он был здоров как бык, я его в сентябре видел на торгах. Домашний лекарь причины не нашёл и записал сердечный удар, так как хоть что-то написать надо было, сами понимаете.

— Дальше, — попросил я.

— Дальше — завещание. Всё имущество, до последней десятины, отписано Игорю Станиславовичу Шатунову. Наследники обделены полностью. У покойного остались вдова и сын, и сыну по этой бумаге не досталось ни рубля.

— Завещание оспорят, — сказал я.

— Пробовали уже, барон. И вот вам третья новость, ради которой я вас и разыскивал по всем губерниям, — Астахов помолчал. — Титул и родовая фамилия переданы Шатунову высочайшим соизволением. Бумага пришла в губернию девять дней назад, я её видел своими глазами и держал в руках. Он теперь граф Озёров-Шатунов. Вы понимаете, что это значит?

Я понимал это даже слишком хорошо.

— Это значит, что подписывали не в губернии, — сказал я.

— Именно. Барон, такие бумаги идут через департамент герольдии и ложатся на стол в столице. Их подписывают раз в несколько лет и по большим случаям. Пресечение древнего рода, заслуги перед отечеством, война. А тут человека выпускают из сумасшедшего дома, и через месяц он — граф.