Шёпотом орёт. Это надо уметь.

Единственное кресло здесь жёсткое, прямое и с таким же уставным характером, как у хозяйки… или у той, кто здесь прибирался.

Падаю в него, закидываю ногу на ногу, как Люциан в гостиной, складываю пальцы домиком. Нарочно перегибаю: подбородок вверх, мизинец оттопырен. Пускай Вика хоть улыбнётся, а то стоит как на допросе. Она, кстати, отлипает от двери и подходит на пару шагов, скрестив руки. Ждёт.

Хотя… это что, улыбочка? Она выглядит как маленькая девчонка, которая делает что-то эдакое, что не разрешают, и от того ей очень весело. Ну прям молодая шкодная девочка!

Я же не мог не улыбнуться в ответ. Мы, пушистые, любим шкодик. И шкодных девочек тоже…

Так, ладно, куда это я.

— Ви-и-иктория, до-о…

И на слове «дорогая» что-то щёлкает. Прямо в горле.

— … рогая моя. Хм-хм.

Гласные перестают тянуться, каждая встаёт на место мягче, а в конце выходит короткий вежливый смешок через нос, и даже вдох перед ним.

Улыбка на моём лице теперь чужая. Та самая, приросшая

Вика, до этого с улыбкой играющая в ссору, распахивает глаза! Она пятится, и её лопатки с размаху находят стойку.

ТАРАРАХ!

Мечи сыплются на пол один за другим, катятся, стучат! В ночном доме это звучит как обвал в шахте!

— Тихо! — шипит она на меня, на мечи, на весь дом разом.

И сама же застывает с широченными глазами, начиная вслушиваться.

Часы тикают. В стене что-то капает.

Больше ничего.

— Не… не делай так, — шепчет она, — Это прям… жутко.

— Что?

— А ты не заметил?

— Так хорошо же получи…

— Лео… у тебя голос изменился, манеры и лицо. Я на секунду подумала, что это урод контроль над тобой взял. Ты… ты как это сделал?.., — чуть побелела она.

Я хмурюсь и трогаю горло. Кадык на месте, глотка моя, обычная. А под рёбрами сыто и довольно урчит Предел.

«СЛЕДСТВИЕ НЕДАВНЕЙ ТРАПЕЗЫ»

«ТЫ ЗАХОТИЛ ПОВТОРИТЬ ТОГО, ЧЬЕЙ ДУШОЙ ВЛАДЕЕШЬ»

«ТЕПЕРЬ ЭТО НЕ ТАК УЖ И СЛОЖНО»

Я… могу мимикрировать под человека, если его сожрал Предел?

Вау. Не знал! Да я и про чтение памяти то вчера только выяснил! А тут получается… во мне что, реальный Люциан говорил?

— Зато правдоподобно! — говорю я и на всякий случай проверяю, что голос мой.

— Слишком…

Вика на меня не смотрит. Собирает мечи с пола, ставит в стойку по одному и каждый подравнивает по два раза, хотя ровнее уже некуда.

— Ладно, делай так снова… — наконец говорит она, — Но громче. За стенкой Августина, а она, как выяснилось, спит чутко.

Откашливаюсь для порядка, хотя зря: голос теперь приходит сам, стоит о нём подумать. Как собака на свист! Прикиньте: в горле у меня сидит запасной человек, а я им ещё и пользуюсь, как своим! Жуть? Жуть. Но удобная.

Люциан, хороший мальчик, фить-фить, а ну к ноге!

— Какой ливень, как назло… — голос вновь обретает не мою манерность и тон, — Вы ведь не выгоните жениха под такой дождь, Виктория?

— Сиди в кресле, Дрейк, и не двигайся! — рявкает Вика на всю комнату и ещё на пару соседних.

Играет, надо признать, убедительно. Я даже захотел поджать уши, потому что… ну чё она ругается, я даже не блевал на ковёр.

— Вы сегодня так холодны… Может, хотя бы позволите…

— Руки! — и ладонь со всей её Закалки впечатывается в стол.

БАХ! Стол жалобно трещит, а книги на нём подпрыгивают. Я снова вскидываю брови и поджимаю уши. Это явно не первое её «руки!» в жизни.

Эх, Люциан, что-ж ты за сволочью был. К девушке ведь надо аккуратнее галантнее!

— Как скажете, дорогая… — вздыхаю я с обидой ровно на полтона.

— Вот и сиди, — припечатывает Вика.

Замираем. Слушаю, как за окном сходит на нет дождь, и капли с карниза падают всё реже. Кап… Кап… Кап.

А из-за стенки — ни звука. Либо подслушивают, либо спят… что, в прочем, так и так сойдёт.

Вика опускается на край кровати, поджимая губы от незнания что делать дальше. Спина по линейке, ладони на коленях, ноги вместе. Прям генерал на приёме!

Только приём проходит на её собственной кровати, а гость — кот в человеческой шкуре.

Ни я, ни она — притворных ссор не устраивали. Одно дело ругаться естественно, другое — изображать сожранного жениха и свидетельницу-убийства-невесту, которые на самом деле ругаться друг с другом не хотят.

Я откашливаюсь для проверки, словно комок шерсти собираю. Кхе-кхе. Ну, вроде голос свой, родной, чуть сиплый. Фух.

— Можно спросить? — поворачиваюсь я на сидящую девушку.

— М? — поворачивается она куда плавнее, чем садилась в позу солдатика, будто постепенно оттаивает.

— Почему ты такая спокойная? — всё-таки давлю я, — У тебя на глазах только что жениха сожрали.

Вика со вздохом поворачивается на лампу. Она смотрит на неё долго, секунд десять, и я уже решаю, что ответа не будет.

А она… отвечает.

— Потому что я правда этого хотела.

Поднимаю бровь. Она морщится и машет на меня рукой, мол, не то понял.

— Не так. Не… этого конкретно, не чудища в твоём теле! Я хотела… чтобы его просто где-нибудь убили. На дуэли. На тренировке, когда он в очередной раз полезет со своими вопросами. В подворотне — в нашем Салтморе ведь ночью люди пропадают, — уголок её рта дёргается вбок и тут же возвращается на место, — Каждый раз, когда он приезжал, я об этом думала. Каждый раз. И мне не было стыдно.

— А сама смерть? — спрашиваю я, — Вот такая, рядом. Не где-то в подворотне.

— Смерть я уже видела, — она наконец поворачивает голову ко мне, — Ты тогда служанку изнутри разорвал, если не забыл.

— Да, — киваю, — Неловко вышло.

Другого слова не нашлось. Честно искал.

— Неловко⁈ — рот у неё открывается, закрывается… и оттуда вырывается смешок.

Коротко, в нос. Потом ещё раз, и ещё, пока её плечи не начинают ходить ходуном, и она не зажимает рот ладонью, чтобы не разбудить пол дома!

Не знаю от чего, то ли от облегчения, что Люциан не захватил моё тело, то ли от всего стресса, начиная с томительного ожидания меня у камина, то ли от облегчения, что она возобновила общение с Леонардом… да или просто, потому что это в её характере, но я узнал…

Что Виктория может хрюкнуть!

Ха-ха, да, неожиданно. Я тоже не ожидал. И не знаю почему именно ЭТА шутка её так порвала, но я прямо видел, как уходит её напряжение.

«Не истеричка», — думаю я, глядя, как она вытирает глаз костяшкой, — «И не ледышка»

Отсмеявшись, Вика вздыхает и подсаживается поближе. А затем молча, как тогда у камина, берёт мои ладони в свои и начинает растирать.

Только вчера у меня были две сосульки, а сегодня…

Вика замирает. Она смотрит на наши руки, потом, кажется, чуть ниже, на мои рёбра. Она пытается будто заглянуть внутрь, увидеть Предел, который то морозит меня, то согревает! Пальцы у неё дёргаются, будто собираются разжаться, ибо… а зачем меня держать за руки, я ведь и так согрет?

Но не разжимаются.

— Спасибо, — говорит она тихо, глядя на руки, а не на меня.

— За жениха?

— Мхм, — кивает она, — Даже если тебя сожгут на костре, то знай — ты осчастливил одну трусливую сестру, когда-то проглотившую дебильное брачное предложение.

Она сидит совсем близко, и золотая прядь соскальзывает с плеча, повисая почти у моего лица. Пахнет оружейным маслом, мылом и ещё чем-то тёплым, живым — тем, что выражает всё её тёплое, живое тело.

Большой палец Вики неторопливо ведёт по моим костяшкам. Туда. Обратно. По-моему, она сама не замечает.

А у меня в груди что-то заводится. Низкое, ровное, дрожит в рёбрах. Не Предел, у того урчание сытое и ленивое, а это моё, родное, кошачье. И никто, между прочим, меня не спрашивал!

И Вика будто это слышит! Она поднимает голову, наши шокированные звуков взгляды встречаются в темноте её личной, закрытой от любых мужчин женской комнате.

Секунда.

Ещё одна…

Мы должны играть ругающуюся парочку, должны спорить и кричать… но отчего-то сил на негатив у этой парочки нет совершенно. Просто не хочется!