стройной и

разумно верной.

Эти умнейшие люди видели, что мир устроен разумно, и эту

разумность они относили к внутренним свойствам самого мира. К

его живой способности.

Поэтому первый философ Древней Греции Фалес объявил

действие магнита доказательством наличия у неживой природы

психики (воли), а самый последний её философ, Аристотель, утверждал наличие индивидуальной программы развития в каждом

материальном предмете, что было практически анимизмом –

наделением предметов душой.

Греки так видели. Для них мир был наделен божественным

разумом в каждой мельчайшей частице – в кучке обычного песка, который можно сгорнуть в любом месте.

И мы помним, что произошло в эпоху Возрождения, когда

эллинская философия вернулась в Европу. «Возрождение» ведь

понимается нами в качестве двоякого культурного эффекта – с

одной стороны человек возродился в том смысле, что отбил себе

назад права на алкалоиды и оргазм, а, с другой стороны, произошло «возрождение» эллинских культурных доминант. В

Европе стало модно изучать эллинскую философию, эллинскую

науку и перенимать эллинские приемы в искусстве.

И, что же сразу произошло? Произошло то, что серьезная

философия в Европе мгновенно свернулась и в ней начался разгул

пантеизма.

Только Николай Кузанский фронт держал.

А все остальные рухнули в самые разнообразные версии

одушевления природы. Ибо вот это одушевление природы и

соединение её с божеством – это и есть непосредственно греческое

видение мира.

Поэтому и данная фраза из «евангелия» – расщепи дерево, раздроби камень и там будет Христос – это обычная декларация

пантеизма.

Отсюда мы и делаем вывод, что на самом деле данное

«евангелие» – это именно поздний греческий пересказ всякого

разного, слышанного или читанного по теме «Пришествие

Христа».

Кстати, у этого нашего «евангелия» есть прямой родственник

по методу работы – это «Евангелие от Луки».

Лука, как грек, пошел аналогичным образом – он собрал всё, что ему был известно о случаях исцеления больных Иисусом

Христом (Лука был врачом и поэтому интерес к этой теме

понятен), записал всё, относящееся к притчам Иисуса Христа

(Луке это было особенно интересно, ибо он был склонен к

литературе), и развесил всё это на том скелете, который уже был

собран до него в двух Евангелиях – в «Евангелии от Матфея» и в

«Евангелии от Марка».

Автор рассматриваемого нами апокрифа пытался сделать то

же самое, что и Лука. Наверное, не он один пытался это сделать.

Но Лука оказался лучше прочих.

Взрыв побочного творчества интеллектуальных греков, сопровождавший Благую Весть, был, очевидно, очень мощным, и

поэтому всё вот так и перемешалось в этом сборнике цитат из

«евангелия от Фомы» – не отделишь каноническое от вольно

приобретенного.

Всё это – издержки ажиотажа при осмыслении греками

Евангелий. Здесь автор, может быть, даже и не виноват в том, что

говорит загадками или утопает в неточностях. Это не его личное

творчество. Он просто пересказал всё, что слышал и всё, что

собрал по