– они составляли предмет их

ежедневных прений.

Однако стиль Филиппа, все-таки, если и схож с

аристотелевским, то лишь по усечённости пояснительных средств

– Аристотель писал сознательно и для всех посвященных, а

Филипп пишет бессознательно и только для себя, единственно

посвященного.

Поэтому какой-нибудь текст Аристотеля развернуть даже

проще, чем текст Филиппа.

Но мы, все-таки попробуем. Разберем, например, самый

первый абзац его работы.

Еврей создает еврея, и называют его так: прозелит. Но

прозелит не создает прозелита: люди истинные таковы, каковы

они с самого начала, и они создают других, также людей

истинных. Достаточно им появиться.

Посмотрим, как из этого эмбриона должна была бы

разрастись полноценная концепция, имей автор задумку

поработать над ней для внешней аудитории.

Итак, в этом абзаце, «Филипп» отдается новому для себя

переживанию – причастности к религии, которая не обусловлена

национальной принадлежностью.

Это было резко новым для того времени.

В языческих религиях боги всегда были или свои, семейно-

родственные, или чужие – нежелательные и даже хамоватые.

Пантеоны языческих богов полностью повторяли

национальный раскрой заселенных территорий. И если одно племя

удачно нападало на другое и грабило его – то это только потому, что в этот раз наши боги оплошали перед чужими.

А христианство – наднациональное мировоззрение. «Несть

эллина и несть иудея». Национальность в христианстве не то, чтобы вторична – вообще не нужна.

И вот этот Филипп глубоко рассуждает об этой, новой для

себя, интеллектуально-духовной проблеме – если я был евреем по

религии, то теперь, когда я по религии больше не еврей, то

остаюсь ли я при этом евреем, и если остаюсь – то как я им

остаюсь и т.д.

Вот здесь автор как раз и уходит в проработку внутреннего

монолога для аудитории своей же собственной «авторской

программы». Говорит, как бы, гладя в зеркало.

И текст настолько скупо сверстан в словах только потому, что автор понимает своё внутреннее состояние настолько, что

записывает его методом «через слово, а то и реже».

Раскроем его мысль:

Когда человека обращают в иудаизм, то здесь не происходит

ничего другого, кроме того, что один еврей создает другого

еврея, потому что иудаизм – это конечный знак эксклюзивной

принадлежности к еврейскому народу.

Этого нового еврея после обращения в веру называют

«прозелит», то есть – новообращенный. Но на самом деле это

больше обращение в национальность, чем обращение в веру.

Но ведь такой же самый «иудаизм» есть и у всех других

народов, только свой. И в каждом народе принятие племенной

веры — это всегда есть не что иное, как формирование

национального самоопределения.

И далее, по эстафете, ни один прозелит, хоть в иудаизме, хоть не в иудаизме, не сможет создать нового прозелита без

того, чтобы не сформировать у него параллельно с этим

национального самоопределения. Даже если он этого не хочет, у

него всё равно получится именно это.