выглядеть как низкое

распутство, и начало не только получать противодействие снизу, но и облеклось в недостойную

форму даже среди мнения самих дворян. Кому, какой вред наносил барин, единолично лишая

девственности всех женщин, входящих в круг его земель? Он не делал с ними ничего такого, что

не сделал бы с ними кто-нибудь потом, и, может быть, даже делал это более профессионально в

силу определенного специфического опыта. А ведь до этого проблема девственности ни разу

нигде вообще не прозвучала за всю историю культуры в качестве дилеммы - входит или не

входит она в компетенцию правомочного хозяина девственницы. Его права никогда не

оспаривались. Но вдруг в средние века возникло понятие девственности, как чистоты, а не как

неготовности к эксплуатации, и возникло стремление отдать эту чистоту своему возлюбленному, как дар, сохраненный для него. Какие экономические причины или генетические причины

перевернули так сильно представление об этом? Откуда физиологическое понятие стало

понятием нравственным? Что превратило акт демонстрации собственности в акт насилия?

Нравственность и здесь пришла из-за моря и установила свои незыблемые права через

увеличение Добра.

Затем это приняло оборотную сторону, когда девственность приняла вид того самого

фетиша, с которым нельзя было уже расстаться по законам любви, а можно было это сделать

только по законам общества. Девственность ушла из-под нравственности непосредственно и

вошла в плоскость человеческих догм. Теперь она не могла отдаваться по выбору девушки, и

должна была сохраняться до того момента, когда за нее этот выбор сделают разрешительные для

дефлорации акты венчания или законного брака. Девственность превратилось не в символ

достояния непосредственно самой девушки, а в символ достояния законно избранного по устоям

общества жениха, который мог даже и не вызывать у нее особой любви. Возродился некий

персональный феодализм, поддерживаемый юстицией. То есть девственность стала

принадлежать не столько самой женщине, сколько тому мужчине, который имел на нее даже

более прав, чем она сама, поскольку не она сама могла распорядиться ею по своему усмотрению, а только он мог удостовериться в ней по праву, врученному ему законом или церковью. Вместо

символа сокровенного избрания первого мужчины для познания любви, девственность

превратилась в наказание и в нечто такое, решить проблему чего хотелось любым приличным

для общества способом, а затем уже вступать на путь познания самой любви. Нравственность ее

смысла была подменена внешним символом соблюдения регламента свадебного союза, и не одна

женщина прокляла в свое время сам тот день, когда природа наделила ее таким отягчающим

417

признаком, ожидая этой брачной ночи, где все может быть, а потом, иди - доказывай. В

настоящее время девственность уже не является обязательным признаком первой брачной ночи, и через несомненно доброе изменение понятия о ее обязательности или не обязательности, никто не может отсутствие девственности осуждать, что, хотя и не предполагает бурного

поощрения или активного подталкивания этого факта к жизни, но, все-таки, никто более не

может унижать, оскорблять или попрекать этим всю жизнь женщину. Личное право на свое тело

(что, несомненно, более нравственно, чем чье-то право на него, как бы это кому не претило) реализовалось здесь в свободе женщины и в ее неподсудности человеческим законам опять же

через некий нравственный закон, который пришел и пересилил закон человеческий. А

пересилить его было трудно, потому что за него держались многовековые устои, практически все

мужчины и практически все те женщины, которые имели печальный опыт одного партнера в

жизни. Как видим, нравственность опять приходит ниоткуда и все, что ей противоречит по своим

человеческим помышлениям, все равно выстраивается в том виде, в каком она захочет.

Самое противоречивое явление в истории - войны, несмотря на свою фиктивную

внешнюю ясность и некоторое изначальное несоответствие нравственности вообще, также

претерпели во времени совершенно удивительные превращения под напором нравственного

вмешательства. Уж, казалось бы, что может слушать и чему может вникать война,