Заявление заняло полторы страницы ровным почерком, но главное уместилось в двух фразах, дословно таких: «Встречи со студентом Гончаровым отвлекают мою дочь от учебы и спортивного режима и стали причиной постоянных конфликтов в семье. Прошу университет воздействовать на студента Гончарова и прекратить его общение с моей дочерью». Что важно, там не было упоминаний ни о драке, ни о ресторане, ни о ночевке в общежитии. Ничего, что ударит по репутации семьи, только мнение обеспокоенной матери и просьба на меня воздействовать. Что ж, спорить с мнением все-таки легче, чем с фактами.

С другой стороны, все равно абсурд. Интересно, а она сама сознает, насколько глупо и нелепо это звучит? Я еще мог себе представить заботливую родительницу, бегающую в детсад с просьбой отсадить ее Петеньку от Сереженьки, а то Сереженька хулиган и бандит и надел ее самому лучшему в мире Петеньке горшок на голову, когда тот мирно наливал ему компот за шиворот. Ну это да, понять можно.

Но нам-то, черт побери, по семнадцать лет! Вернее, мне (телу) семнадцать, а вот Нине летом уже исполнилось восемнадцать. Мы взрослые люди, да и речь идет о личных отношениях. Если уж на то пошло, Нина даже не обязана ставить мать в известность, с кем она спит или гуляет. Должна, но не обязана.

Вот только эта мадам обращается к совершенно чужим взрослым людям, требуя, чтобы они лезли ее взрослой дочери, пардон, в трусы. Ну и в душу заодно. У меня даже, грешным делом, закрался в голову вопросик о душевном состоянии и вменяемости самой Нининой мамаши. Хотя вроде бы она врач…

Пока я предавался негодованию, вчитываясь в феерическое письмо Ланской, десять минут прошли и Быстрова кивнула на дверь, давая мне знак, что пора заходить. Мысленно осенив себя крестным знамением, я рванул на себя дверь и бесстрашно переступил порог пыточного каземата. Что бы мне там ни наговорили, от Нины я отказываться не собирался и не собираюсь. А душеспасительных проповедей уже в той жизни наслушался — знаем, плавали. Если кто рассчитывает утопить меня в душном морализаторстве, то не на того напали, плаваю я на уровне чемпионов.

— Здравствуйте, Лев Анатольевич, — сказал я, когда вошел.

Серебряков поднял голову и, заменив приветствие кивком, указал мне на стул напротив:

— Садитесь, Роман. Виолетту Павловну вы знаете.

Мама Нины в строгом темном костюме уже сидела за столом для совещаний — прямо, будто лом проглотила. Мне она едва заметно чопорно кивнула. Почему-то при одном взгляде на холеное лицо этой женщины мне физически стало тошно, но вспомнив, что она, как ни крути, мама Нины, я вежливо поздоровался:

— Доброе утро, Виолетта Павловна.

— Заявление прочитали? — вкрадчиво поинтересовался ректор.

— Прочитал, Лев Анатольевич, — ответил я, опускаясь на стул, и посмотрел на Ланскую. — У вас очень красивый почерк.

Она ничего не ответила, а Лев Анатольевич, положив ладонь на свою копию и повернувшись к Ланской, спросил ее:

— Виолетта Павловна, вы хотите что-то добавить к заявлению?

— Хочу, — ледяным голосом проговорила она, смотря при этом на ректора, а не на меня.

Ну что ж, похоже, ее тошнило от меня точно так же, как меня от нее. И вряд ли стоило надеяться, что это возвышенное взаимное чувство когда-нибудь утихнет. Она не поймет меня, а я никогда, хоть убей, не пойму женщину, которая торгует своей дочерью, как овцой на ярмарке, и при этом называет себя матерью. Как она может ставить личное счастье выше счастья единственного ребенка? При этой мысли в сердце что-то больно кольнуло, словно я и сам кого-то потерял.

— Лев Анатольевич, я не прошу никого наказывать, — брезгливо поджала она губы. — Но я мать и вижу, что происходит с дочерью.

— И что именно происходит? — спросил ректор, не поднимая глаз.

И до меня только сейчас дошло, что и он тоже чувствует себя в этой идиотской сцене максимально неловко.

— Нина перестала спать, с тренировок приходит злая, дома каждый вечер скандал. У нее сборы, отбор на турнир, первая сессия впереди, а она ни о чем другом думать не может, — вдохновенно принялась перечислять она, и я явственно почувствовал, что речь эта готовилась заранее.

Эх, какая актриса пропадает. Ее бы в провинциальный театр да на роль третьей горничной, цены б не было.

— И чего вы ждете от университета? — поинтересовался Лев Анатольевич.

— Поговорите с Романом. Меня он не слушает, а ваши слова, я надеюсь, прозвучат для него весомо. Пусть хотя бы до турнира оставит Нину в покое.

Про Влада, помолвку и кресло главврача не прозвучало ни слова, чего, собственно, и следовало ожидать. С такой-то речью не поспоришь: мать беспокоится о дочери, а кто против?

— Роман, — обратился ко мне Серебряков. — В понедельник я попросил вызвать ко мне Нину, выслушаю ее отдельно. А вас прошу до этого разговора сделать паузу во встречах.

— Мы уже договорились встретиться завтра, — покачал я головой. — Вы предлагаете мне все отменить?

— Прошу подождать до понедельника. Мне не нужен новый скандал, пока я не выслушаю обе стороны.

Вот оно как. Ректору нужны тихие выходные и чтобы от него отвязались, матери Нины мое согласие отойти в сторону и не мешать процессу купли-продажи, а в понедельник мы начнем уже с того, что я это согласие дал. Два дня вроде пустяк. Только Нине придется объяснять, почему я позволил решать за нее и почему иду к Юсуповым сам. Если вообще теперь пойду. Ну уж нет.

— Лев Анатольевич, Нина знает об этом заявлении и просила ничего за нее не решать, — ответил я. — Не хочу, чтобы она вернулась со сборов и узнала, что мы тут обо всем договорились без нее. — Я повернулся к ее матери. — Виолетта Павловна, она сама просила прекратить наши встречи?

— Нина сейчас не понимает, что для нее полезно… — не задумываясь, ответила она. — В ее возрасте все так. Через год сама скажет мне спасибо.

— То есть не просила.

— Роман, я не собираюсь обсуждать с вами мою дочь. — Голос ее стал суше, хотя, казалось, куда уж. Поджав брезгливо губы, она повысила голос: — Я пришла к ректору.

— Поэтому я и прошу сначала выслушать ее, — спокойно сказал я. — Если Нина захочет прекратить наши встречи, я спорить не буду. Но пока она говорит мне совсем другое.

— Роман, видите ли, дело ведь не только в ваших чувствах. Это… — неловко крякнул ректор, — вопрос личный. Но Виолетта Павловна рассказала о драке у ее дома. С вашим участием. Вы же человека до больницы довели! А теперь вот заявление. По-вашему, я должен ждать продолжения? Университету не нужны скандалы!

Ах вот оно что! Скандалы им не нужны. Я невольно скрипнул зубами, но удержал себя в руках и достал фотографию, полученную от Йоси. Думаете с пацаном связались? Которого можно заткнуть и задвинуть просто для удобства⁈ Да не дождетесь.

— Похоже, Лев Анатольевич, — начал я так же вкрадчиво, как говорили со мной они, — вы несколько недопонимаете ситуацию. Видите ли, университет уже оказался втянут, и это сделал не я. Мне уже угрожали у нашей проходной. В прошлую пятницу меня там встретил тот самый, хм… пострадавший. К слову, боксер-тяжеловес Демьян Кречетов, охранник Дома Воронцовых. Так вот, он обещал переломать мне ноги, если не отстану от Нины. А потом сказал, что меня вышвырнут из университета, потому что Воронцовы сидят в попечителях.

Я прямо видел, как вытягивается лицо Льва Анатольевича. Дослушав, ректор взял фотографию и поднес ближе к глазам.

— Кто это слышал? — первым делом спросил он.

— Мой сосед по комнате Кантемир Атажукин. А снимок сделал второкурсник Иосиф Лапидус, негатив у него.

— Зачем он вас снимал? — напрягся ректор.

— Для стенгазеты, — не моргнув глазом ответил я.

Серебряков побагровел и потянулся к телефону, но отдернул руку и недовольно посмотрел на меня.

— Снимок доказывает только то, что этот человек стоял у проходной, — заметил он с сомнением. — Может, он у вас просто что-то спросил?

— Как пройти в библиотеку? Я же сказал, что мои слова подтвердит князь Атажукин. А у Иосифа Лапидуса можно уточнить, что он успел услышать.