— Откуда вы знаете про Дом Воронцовых? — мрачно поинтересовалась мать Нины.

— Так Влад Воронцов сам сказал, что посылал его поговорить со мной, — почти не соврал я.

— Вы утверждаете, что Воронцов велел вам угрожать? — спросил ректор.

— Нет, такого я утверждать не могу, — ответил я. — По словам Воронцова, Кречетов сделал несколько больше, чем ему было поручено, и теперь уволен. Но после извинений он сам заговорил о связях семьи с университетом. И о моем отчислении, если продолжу встречаться с Ниной.

Серебряков положил снимок на заявление.

— А Кречетов — тот самый человек, который вечером оказался в больнице?

— Да, боксер-тяжеловес. Вечером у дома Нины он ударил меня сзади, я отмахнулся, и он неудачно упал. Этим занимаются городовые, я дал объяснения в отделении в тот же вечер все запротоколировано документально.

Виолетта Павловна держалась прямо, бросив на снимок только один косой взгляд, но было заметно, что о Кречетове она знает. Не удивлюсь, если именно она его и вызвонила. Ей и Владу нужно было одно и то же, но из этого еще не следовало, что она была в курсе всего происходящего. Могло быть и так, что Воронцов поручал Кречетову присматривать за Ниной, а потому он оказался рядом и просто ждал момента, когда я останусь один. Впрочем, в том, что она стала бы активно возражать против такой «воспитательной беседы», я сомневался.

— Вы считаете, Воронцовы могут решать, кому здесь учиться? — прищурившись, спросил Серебряков.

— Это не я, это они так считают, раз этим угрожают, — парировал я. — Поэтому и хочу спросить у вас, Лев Анатольевич: если я откажусь прекращать встречи с Ниной, это как-то повлияет на мою учебу?

Ну вот сейчас и посмотрим, пройдет ли университет проверку на вшивость. Я вперился взглядом в глаза ректора, и, к его чести, отворачиваться он не стал, ответив прямо:

— За отказ встречаться с Ланской вас никто отчислять не собирается. Это была просьба.

— Спасибо. Мне важно было это услышать.

Мать Нины, сидевшая с каменным выражением лица, положив руки на сумку, будто ее тут вообще ничто не касается, вдруг очнулась:

— Лев Анатольевич, я пришла говорить о дочери, а не о драках. Все это к моему заявлению не относится.

— Относится, Виолетта Павловна, — спокойно возразил ректор. — Если студенту моего вуза грозят отчислением, я обязан выяснить, кто и от чьего имени. Разговор о вашей дочери от этого никуда не денется. — Он повертел и вернул мне снимок. — Поэтому так, Гончаров. С Ниной Ланской я поговорю после ее возвращения. В понедельник попрошу Крылова встретиться с Атажукиным и Лапидусом. Выясним, что они там слышали или видели.

— Хорошо, — кивнул я.

— Но и вас попрошу, опишите оба разговора: с Кречетовым и с Воронцовым. Укажите свидетелей и где давали объяснение городовым. Принесите в понедельник, до встречи с Ланской. Это поможет в разбирательстве.

— Принесу, — пообещал я.

— Лев Анатольевич, вы ведь сами предложили им пока не видеться, — снова встряла Виолетта Павловна. — Что же изменилось?

Вот ведь! Ну конечно, ведь ничего же не изменилось. Нет, положительно, лицемерия и хладнокровия этой мадам было не занимать.

— Что изменилось… — задумчиво проговорил Серебряков. — Виолетта Павловна, изменилось то, что Романа, как выяснилось, уже пытались принудить к разрыву с Ниной угрозами и физическим воздействием. Я проверю эти сведения. До разговора с Ниной никаких обещаний от Романа требовать не буду.

Услышав это, Ланская резко встала, поправила сумку на плече и вышла, не взглянув на меня. Ну и скатертью дорожка. Кажется, после ее ухода с облегчением выдохнул не только я, но и ректор.

Попрощавшись со Львом Анатольевичем, я спустился следом, отстав от матери Нины на пролет, чтобы не дай бог не столкнуться с ней в коридоре. Убедился, что ушла она окончательно, и позвонил Нине, коротко рассказав о встрече с ректором.

Нина выдохнула в трубку и сказала, что завтра к шести будет у меня, чтобы вместе поехать к Юсуповым.

На следующий день к семи вечера мы с Ниной подошли к дому Юсуповых.

Охранник у ворот спросил наши фамилии и пропустил во двор, а на широкое каменное крыльцо выбежал Дима, на ходу вытирая руки полотенцем.

— Рома! Нина! — воскликнул он. — Проходите, я как раз пельмени варю. Маш, они пришли!

В холле я поставил гитару у резной скамьи и помог Нине снять пальто. Через открытые двустворчатые двери была видна гостиная: высокие окна, паркет, два дивана у камина. Двадцать гостей разместились так свободно, что между ними еще можно было танцевать.

Маша прошла мимо с фарфоровым блюдом пельменей. Удивительно, что при всем богатстве Маша с Димой, похоже, действительно сама их варили! И даже разносили сами, надо же…

— Садитесь есть, пока горячие! — потребовала Маша. — Дим, сметану забыл!

Дима побежал за сметаной. Атмосфера была такая… домашняя. Все пришли в свитерах, ходили в тапочках, сидя на диванах, поджав ноги, а в воздухе висел умопомрачительный аромат сибирских, как мне сообщил Дима, пельменей. Просторно было так, что в этой гостиной уместилась бы вся наша светлогорская квартира.

Мы с Ниной и Димой оказались единственными первокурсниками. Двое гостей играли в шахматы, у стола спорили о лабораторной установке. Аспирант с бородкой объяснял, почему схема не заработает. Я невзначай присоединился и спросил, что они уже проверили на собранной схеме. Он даже не обернулся, зато на тот же вопрос парня в клетчатой рубашке ответил подробно.

— Нина, а Игорь Ланской тебе кем приходится? — спросила рыжеволосая девушка по имени Лариса, откинув со лба длинную челку.

— Дальний родственник, — ответила Нина. — Мы из другой ветви.

— Но родители тоже актеры? — настойчиво спросила она и подобралась. Мне даже подумалось, что она какая-то фанатка-театралка.

— Нет. Мама врач, отец оформляет патенты.

— А-а… — разочарованно протянула девчонка. — А я думала, у вас все в театре. Ты ведь тоже выступаешь?

— Типа того, — покачала головой Нина. — На турнирах. Я в теннис играю.

— Точно, — опомнилась рыжая. — Маша говорила. А учишься где?

— На химическом.

— Серьезно? И тебе нравится? — Глаза девушки округлились и на мордашке появилось какое-то странное выражение, будто ей только что сказали, что небо фиолетовое, а она никак не может понять, то ли собеседник дальтоник, то ли над ней подшучивают и пора рассмеяться.

— Конечно, — уверенно кивнула Нина, которая, вероятно, знала подоплеку этого разговора куда лучше меня. — Особенно лабораторные. В учебнике прочитаешь, вроде все понятно, а когда сама опыт делаешь…

— Варя, передай сахар, — попросила рыжая, повернувшись к соседке. — Ты слышала, у нас завтра…

Нина запнулась, видимо, обескураженная бесцеремонностью рыжей, после чего в ее глазах загорелось пламя, и она громче, чем до этого, сказала:

— Подожди, Лариса, я тебе еще не до конца ответила.

— Да я поняла, тебе нравится, — отмахнулась та.

— Тогда зачем спрашивать, если даже дослушать не хочешь? — спросила Нина. Я уже немного разбирался в ее интонациях — эта не предвещала рыжей ничего хорошего.

Лариса перестала размешивать чай и сказала:

— Я просто хотела познакомиться, Нин. А ты сразу обижаешься.

— А я пыталась тебе ответить. Если это знакомство, можно я тоже хоть что-нибудь скажу?

Кажется, обстановка начала накаляться, и я придвинул Нине блюдо, чтобы ее отвлечь. Она машинально взяла еще два пельменя, но я остро почувствовал, что напряжение ее не отпустило. В чем-то Нинина мать, как ни противно это признавать, была права — Нина вся на нервах.

— Ром, спой, а? — неожиданно попросил Дима, выставляя на стол новую миску. — Я рассказывал ребятам, как ты поешь, но сам понимаешь, лучше один раз услышать.

Момент в самом деле был подходящий. Не то чтобы я всю жизнь мечтал петь под пельмени и выступать по кабакам, но Нину нужно было отвлечь, а то она так и продолжала косить глаза на рыжую Ларису, которая уже давно увлеченно о чем-то болтала с подругой Варей.