С каждым отсчитанным вниз этажом падает и мой адреналиновый «столбик». А вместе с ним уходят и силы. Так же, мощными ощутимыми толчками.

Сердце уже не гремит в ушах.

Руки становятся ватными, ноги подкашиваются.

Чувствую, что слабею, и опираюсь на поручень, чтобы не осесть безвольным мешком в этой глянцевой зеркальной коробке. Я выплеснула на эту небольшую стычку все. Хватило бы на то, чтобы дойти до машины...

Господи, скорей бы! Тут всего три этажа, но поездка в лифте кажется бесконечной. Наконец двери снова открываются и, собрав остатки сил, я выхожу.

Мир снаружи живет, будто ничего не случилось. Что такое в масштабах Вселенной, да даже Москвы то, что мой мир только что сошел с орбиты?.. Ничего.

Натягиваю на лицо полуулыбку и тем же уверенным шагом, хоть и на трясущихся ногах, пересекаю лобби.

Холодный воздух чуть придает сил, и до машины я дохожу спокойно.

А, сев на свое место, устало роняю голову на руль. Закрываю глаза.

Не плачу. Не кричу. Даже не хочется. Я словно ничего не чувствую. Или чувствую слишком много всего сразу.

И зависаю на какое-то время в своих мыслях. Опустошенная и убитая.

Что ж, это правда.

Все, что я боялась признать. Все, о чем пыталась не думать.

Все оправдания, которые я придумала для Андрея, все они оказались лишь оправданиями, наивной попыткой отсрочить неизбежное.

Тот момент, когда придется признаться и признать — мой любимый муж мне изменил. Нет, не изменил — изменял. Не один раз и не два.

Не случайно. Не переспал с кем-то по ошибке или потому что гормоны в голову ударили. Или ударили, да так, что он до сих пор не в себе. Он в ней, в Эльвире.

Нет, он не ошибся, он сознательно выбрал это — изменять.

Он даже не отрицал своего предательства. И не стыдился.

Для него это «разрядка»…

Где же он так перезаряжался, что ему требовалась разрядка? Вот такая вот…

«Это ничего не значит», — всплывают в голове немыслимые слова Андрея.

Усмехаюсь сама себе — не значит для кого? Для него? Может быть.

Для меня же измена значит очень много.

Она значит, что он не уважал меня. Или перестал уважать. Как перестал и любить. Тем, кого любят, не изменяют. Ни при каких обстоятельствах.

Она значит, что уже долгое время я жила в иллюзии, во лжи.

Значит, что все наши годы в браке, все, что мы пережили вместе, для него — ничто.

Измена и очень многого требует — эмоций. Реакции. Действий.

Ничего уже не будет так как раньше.

Ни между нами, ни для тех, кто связан с нами, кто любит нас. Для наших девочек, в первую очередь. И пусть они уже взрослые, для них это тоже будет ударом.

На телефоне звонит будильник, и я поднимаю голову. На экране подсказка — продлить страховку на машине Андрея.

Нет уж, родной, теперь заботься обо всем сам. Или поручи это Элечке. А я пас.

Глаза цепляются за зеркало заднего обзора, и я опускаю его, чтобы посмотреть на себя.

Но визуально во мне ничего не изменилось. Обычное лицо. Обычные черты. Никакой алой или другого цвета буквы на лбу.

И никаких других признаков того, что жизнь рухнула. Обвалилась, как башни Торгового центра. Но я буду не я, если позволю похоронить себя под этими обломками.

Фигушки.

Резко отворачиваю зеркало, возвращаю его на место и, не раздумывая больше, вставляю ключ зажигания в замок. Повернув его, уезжаю с этого лобного места.

Телефон снова привлекает мое внимание. На этот раз входящим звонком. От Алисы.

Пользуясь тем, что стою без движения в пробке, я на мгновение зажмуриваюсь — мне же нужно теперь как-то сказать о подлости отца ей.

Рассказать Ане.

Но Аня далеко, у нее сейчас свои заботы, ее эта ситуация коснется не так сильно, как Алису — она живет вместе с нами. И на ней наш развод скажется самым жутким образом.

— Привет. Ты где? — спрашиваю, принимая вызов.

— Вышла с пар. Денег мне пришли на карту, мы с Клавкой за шмотками собрались.

Я сглатываю.

— Шмотки отменяются. Жди меня. Я сейчас за тобой заеду. Надо поговорить.

Глава 13. Не мог

Алиса ждет меня на перекрестке. Высокая, тоненькая, немного угловатая и утонувшая в своем вырвиглазном балахоне-оверсайз. Стоит, держа в руках бумажный стаканчик с кофе, а другой рукой что-то пишет в телефоне, улыбаясь, но как только замечает мою машину, тут же резко поднимает голову.

Глаза ее сужаются, губы складываются в тонкую линию — дочь демонстрирует недовольство тем, что я нарушила ее планы.

Я собираюсь разрушить не только их…

Остановившись у бордюра, нажимаю кнопку разблокировки дверей, Алиса открывает переднюю пассажирскую, но садиться не торопится. Смотрит на меня с подозрением.

— Ты какая-то… — она щурится, хмурит густые трендовые брови, — не такая.

— Садись, Алиса, — прошу негромко.

Она бросает взгляд на свои смарт-часы, но все-таки с выражением великого одолжения на юном лице залезает внутрь. Хлопает дверью.

Я сразу трогаюсь с места и отъезжаю с перекрестка, чтобы остановиться на паркинге у ближайшего магазина. Пока я не глушу мотор, мы обе не оброняем ни звука. Я и после этого не тороплюсь говорить, оттягивая момент до последнего.

Я знаю, что должна рассказать ей все, но это не так-то просто…

— Ты скажешь, что происходит? — проявляет Алиса нетерпение — Почему ты выдернула меня из тусовки с друзьями и заставляешь проводить время с тобой? Да еще молчишь всю дорогу.

Алиса делает глоток кофе.

— Я же сказала — нужно поговорить.

— И о чем же?

Сцепив пальцы на руле, смотрю вперед, чтобы не встречаться с ней взглядом. Говорить эту мерзость ей в глаза выше моих сил. Вообще говорить об этом вслух невыносимо, а с ней — особенно.

Но придется.

— О твоем отце.

Пауза. И скептицизм во взгляде, открыто говорящий: что ты можешь знать о нем то, чего не знаю я?

— И что он натворил?

Натворил. Какое мягкое слово. Я перевожу дыхание, чувствую, как колет внутри. Потому что знаю — после того, как скажу ей все, уже не будет пути назад.

Ни для кого из нас.

— Он изменяет мне.

Говорю прямо. Не ходя вокруг да около, без предисловий. Как срывают полоску с воском при депиляции.

Алиса тут же дергается, едва не опрокидывая стакан.

— Чего?! Изменяет? Папа?!

Сил и выдержки мне хватает только на то, чтобы утвердительно кивнуть. Она моргает. Несколько раз.

— Ты шутишь? — усмехается неверяще.

Я поворачиваюсь к ней.

— По-твоему, у меня сейчас лицо человека, который шутит? Или, может, я — человек, способный на подобные шутки?

Алиса переводит взгляд на меня, сжимает губы, но не отвечает. Выражение ее глаз и без того красноречиво.

— Я видела их вместе, — продолжаю я. — Только что в номере отеля. Своими глазами. И они там не фитнесом занимались…

— Кого их? — резко спрашивает.

Я медлю, но отвечаю:

— Твоего отца и эту Эльвиру.

Тишина.

Я чувствую, как напряжение в машине застывает, превращаясь в тяжелую, давящую тишину.

Алиса как-то вдруг подбирается.

— Эльвиру? — повторяет медленно.

— Да, так зовут его любовницу.

Она хмурится, отводит взгляд, будто раздумывает.

— Эльвиру… фитнес-инструктора из его клуба?

Киваю и тут же замираю. Глаза мои расширяются, горло сдавливает, и все же я произношу:

— Ты знаешь ее?!

Она молчит. Смотрит перед собой, но вижу, как ее пальцы мертвой хваткой сжимают стакан. Она как будто размышляет, что-то вспоминает, взвешивает, прикидывает. Потом поворачивается и отвечает с вызовом:

— Да! Я знаю ее.

— Он… — слова застревают в горле. — Отец познакомил вас? Он…

— Да, знакомил, — отвечает дерзко, даже грубо, как будто это я изменяла ее отцу, а не он мне.

Мне чудовищно больно от такой ее реакции, но разве я, если откровенно, ожидала от нее чего-то другого?.. Разве надеялась на иную реакцию, когда там ее любимый и непогрешимый папочка, а тут всего лишь я — мать-неудачница?..