Дэйв присвистнул и тронул машину с места.

— Под это описание, — сказал он, — подходит половина Пентагона и весь Арлингтон в придачу.

— Знаю. — Я смотрел в окно, на джорджтаунские витрины, ползущие назад. — Но это первый подозреваемый, который у нас есть.

Глава 5

Биржа

У меня на столе лежали документы с показаниями Принса и описанием покупателя.

Я собрал их и положил перед Томпсоном.

Он читал медленно, шевеля губами, держа незажженную сигару в углу рта. Дочитал, отодвинул бумаги и поднял на меня глаза. Против обыкновения, не отмахнулся.

— Допустим, — сказал он наконец. — Допустим, я тебе верю. Старик-антиквар, военная осанка, монета с аукциона. Допустим, тут что-то есть. — Он ткнул сигарой в мою сторону. — Но что у тебя на руках? Описание, под которое подходит каждый второй полковник в отставке от Арлингтона до Анкориджа. Монета в пакете. Дальше копать некуда, пока что-нибудь не всплывет само. Так?

Я молчал. Возразить было нечего, он сказал все точно.

— Так, сэр, — сказал я.

— Вот и я говорю. — Он откинулся в кресле. — Дело Корвина пусть полежит. Не закрываем, не отправляем в архив, пусть лежит горячим, как ты любишь. Всплывет ниточка, продолжишь копать. А пока ты мне нужен в другом месте.

Он выдвинул ящик стола, достал тонкую папку и бросил ее через стол.

— Чикаго.

Я раскрыл папку. Сверху телекс из чикагского отделения, ниже служебная записка с биржи.

— Товарная биржа Чикаго, — сказал Томпсон. — Знаешь, что это такое?

— Зерно, соя и нефть. Фьючерсные контракты. Люди торгуют поставками того, чего еще нет.

— Образованный. — Томпсон хмыкнул. — Так вот, там сидит внутренний аудитор, некто Гарольд Минц. Сухарь, бывший из налоговой, двадцать лет ловил жуликов на цифрах. Делал плановую проверку торговых записей и наткнулся на счет, от которого ему стало нехорошо. — Томпсон сверился с запиской. — Один брокерский счет. Двести восемьдесят семь сделок за полтора года. Из них двести шестьдесят одна в плюсе.

Он выжидающе поднял глаза.

Я посчитал в уме.

— Девяносто один процент, — сказал я.

— Быстро считаешь. Минц тоже быстро посчитал. И вот что он пишет директору биржи. — Томпсон надел очки, прочел по записке, ведя пальцем: — Профессиональный трейдер с десятилетним стажем получает плюс на товарном рынке в пятьдесят пять, от силы в шестьдесят процентов прибыльных сделок. Это потолок для живого человека. — Он снял очки. — А девяносто один, пишет Минц, это либо сам Господь Бог сел за брокерский терминал либо мошенничество. Третьего не дано.

Я смотрел на цифры в папке. Минц был прав.

На рынке, где половина движется вверх, а половина вниз, угадывать девять раз из десяти полтора года подряд невозможно. Это не везение и не талант.

Везение так долго не держится, закон больших чисел стирает его в ноль. Девяносто один процент на длинной дистанции означает одно, человек не угадывает. Человек знает.

— Счет на подставное имя, — продолжал Томпсон, — открыт через «Меррилл Линч», офис на Ла-Салль-стрит. Минц пошел к директору биржи, директор позвонил в наше чикагское отделение, чикагское отделение запросило Вашингтон. И вот тут, Митчелл, вопрос, почему дело уходит к тебе, а не остается у чикагских ребят?

— Не знаю, сэр.

— Потому что чикагские ребята умеют брать за грудки и выбивать признания, а считать не умеют ни черта. — Томпсон постучал по папке. — А тут все дело в цифрах. Кто-то нашел способ обыгрывать рынок с точностью швейцарского хронометра, и мне нужен человек, который посмотрит на колонку чисел и поймет, как именно это делается. У тебя хорошо поставлена математика. У них кулаки. Вот и вся причина.

Я листал папку. Распечатки сделок, даты, суммы, мелкие, от нескольких сотен до пары тысяч за раз, ничего бросающегося в глаза по отдельности. Только в этой массе, в проценте побед проступал хищный, невозможный узор.

— Когда вылетать?

— Сегодня. Рейс «Юнайтед», вторая половина дня, секретарша уже взяла билет. В О’Харе тебя встретит местный агент, Карл Дэвис. — Томпсон собрал бумаги. — Минц ждет тебя завтра с утра на бирже, разложит свои распечатки. Посмотришь свежим глазом. Этого ихнего Дэвиса бери с собой, он тебе пригодится для беготни по брокерским домам.

Я закрыл папку.

— А Корвин?

— Корвин полежит. — Томпсон посмотрел на меня поверх стола. — Митчелл. Я не дурак и вижу, что тебя тянет назад в тот подвал. Но по тому подвалу у тебя сейчас глухо, а в Чикаго живое дело с умным преступником, которого можно поймать на горячем. Поезжай, поймай, вернешься, глядишь, и по Корвину что-нибудь накроется к тому времени. Одно другому не мешает. Ты там остаешься главным, можешь дать поручения нашему Дэйву, он поищет этого твоего военного с прямой осанкой.

Он был прав и здесь. Возразить опять нечего.

— Понял, сэр.

— Иди собирайся. И, Митчелл. — Он уже придвинул к себе другую папку, не поднимая головы. — В Чикаго в декабре холоднее, чем на Аляске. Ветер дует с озера. Возьми пальто потеплее.

В коридоре меня ждал Дэйв с двумя стаканчиками кофе из автомата. Протянул один.

— Ну? — спросил он. — Куда тебя опять несет?

— Чикаго. Вылет сегодня. — Я отхлебнул кофе, обжигающий и горький. — Кто-то на товарной бирже выигрывает девять сделок из десяти полтора года подряд.

Дэйв присвистнул.

— Так не бывает.

— Не бывает, — согласился я. — Поэтому меня и посылают. А ты пока ищи этого военного, купившего монету. Прогони параметры по базам ЭВМ, может что-нибудь вылезет.

Мы помолчали. Где-то по коридору стрекотал телетайп, хлопали двери, вокруг кипела обычная утренняя суета здания.

— Чикаго так Чикаго, — сказал наконец Дэйв. — Удачного полета.

Я поблагодарил. Дэйв кивнул, допил кофе, смял стаканчик и бросил в урну с другого конца коридора, не промахнувшись. Ушел в кабинет.

А я еще постоял минуту у окна. Внизу на Пенсильвания-авеню ползли машины, на фонарях висели рождественские венки.

Дело с Корвином полежит в ящике стола. Но оно не остынет. Уж об этом я позабочусь.

Рейс «Юнайтед» сел в О’Харе в начале седьмого вечера.

«Боинг 727» вырулил к терминалу сквозь снежную крупу, над Чикаго мело с самого озера, и в иллюминатор я видел, как наземная команда в оранжевых куртках разгружает багаж под желтыми фонарями, согнувшись против ветра.

Томпсон не соврал, мороз тут стоял злее чем в Аляске, не по градуснику, а по ощущениям. Ветер с озера Мичиган пробивал пальто насквозь, тот самый знаменитый чикагский ветер, из-за которого город прозвали Городом Ветров.

О’Хара в семьдесят втором самый загруженный аэропорт в мире, и это хорошо чувствовалось. Толпы в терминале, гул, бесконечные ряды пластиковых кресел, носильщики с тележками, объявления одно на другим. Я прошел к выдаче багажа с одним портфелем.

У выхода меня ждал человек с табличкой «Митчелл». Лет сорока, плотный, в сером пальто и шляпе с узкими полями, лицо обветренное, нос когда-то сломан.

— Карл Дэвис, чикагское отделение. — Он пожал руку крепко, по-деловому. — Машина у тротуара. Поехали, пока ее не занесло.

«Плимут Фьюри» стоял у бордюра, на лобовом стекле уже намело снежную корку. Дэвис завел мотор, включил дворники и печку, и мы выехали со стоянки на Кеннеди-экспрессвей, широкое шоссе, ведущее с северо-запада прямо в центр, в самое сердце города.

По разделительной полосе посередине, между потоками машин, шли пути надземки, «Эл», как ее тут зовут, и время от времени мимо, обгоняя нас, грохотал поезд с освещенными окнами, рассыпая искры с контактного рельса.

— Минц ждет вас завтра в восемь, — сказал Дэвис, глядя на дорогу. Снег летел в свет фар горизонтально. — Я его предупредил, что вы из Вашингтона по особому профилю. Он, честно говоря, обрадовался. Наши ребята поглядели на его бумаги, пожали плечами и сказали, что это работа для счетовода, а не для агентов. Минц обиделся.