Но погодите… Стоп. Врачебная логика, привыкшая цепляться за симптоматику, мгновенно выхватила из ее отчета явную нестыковку.

Они уснули. Проснулись от холода. Пошли в дом. Разожгли камин и сели пить чай.

Люди, пораженные нейротоксином, вызывающим острое безумие и одичание, не действуют столь рационально. Сумасшедшие не мерзнут так, чтобы затем зайти в дом, разводить огонь в камине и греть воду для чаепития. Умалишенные скорее разнесут гостиную на куски или бросятся на спасателей, а девчонки, судя по всему, вели себя более чем адекватно.

— Вы сказали, они в сознании и все помнят? — спросил я у девушки, сделав шаг ближе.

— Да. Мне передали, что они просто очнулись и… — она замялась.

— И⁈ — не выдержал я.

— И пошли в дом, — закончила она неуверенно.

Просто зашли в дом? Вот это новости, конечно.

— Я могу с ними связаться? — спросил я. — Или увидеться?

Она покачала головой, опустив взгляд.

— Ну, не знаю насчет увидеться… они же в карантинной зоне, сами понимаете, а протокол изоляции нарушать нельзя. Но созвониться точно можете! Мне сказали, что вам дали доступ к узлу связи в любое время, когда он не занят правительственными переговорами.

Слава мирозданию. Это уже был серьезный шанс разобраться в происходящем из первых рук, а не через рапорты военных.

— А брат? С ним что? — спросил я, вспомнив про Дмитрия, которого мы оставили в расположении западного гарнизона.

— Он с группой на военной базе. Пока что они полностью закрыты там и не выходят. С ним тоже все в порядке, — торопливо отчиталась девушка. — Ему сейчас оказывают медицинскую помощь после истощения, кормят и помогают по мере возможности. Штатных реабилитологов там, конечно, не так много, так что…

— Это все ясно, — отрезал я. Ситуация с Димкой волновала меня сейчас в последнюю очередь, потому что он находился под присмотром врачей и не попал под «звездопад». Раз сидит под крылом Пелевина за бетонными стенами, да еще и под охраной отряда СБРИ, значит, никуда не денется. — Хорошо. Тогда можете меня проводить к узлу связи? Я хочу поговорить с девушками, а доступа к помещению у меня нет.

— Да, конечно! — девушка с готовностью развернулась и зашагала по коридору.

Я двинулся следом, прогоняя прочь желание прилечь и расслабиться, а по пути в голове все время крутились десятки вопросов. Почему Лидия и Алиса не пострадали от воздействия аномалии? Сработала ли их природная сопротивляемость, или, возможно, виной всему было то, что их души недавно избавились от мощнейшего чернокнижного проклятия, и энергетика как-то по-иному отреагировала на внешнюю среду? Или же сказки дварфов оказались преувеличением, и эта дрянь бьет не по всем?

Чудеса, да и только, чтоб их собаки погрызли. В любом случае я хочу с ними поговорить и убедиться хотя бы визуально хоть по монитору в их состоянии.

Девушка довела меня до массивной двери аппаратной, приложила магнитную карту и пропустила внутрь. Тот самый стол. Тот же самый телефонный терминал с сенсорным экраном.

Она тактично осталась стоять снаружи, прикрыв за собой дверь.

Я подошел к столику, поднял тяжелую пластиковую трубку и быстро пробежался пальцами по экрану маршрутизации, ровно как в прошлый раз.

Система издала короткий щелчок коммутации, следом пошли длинные гудки. На третьем звонке трубку сняли.

— Изолятор номер четыре, дежурный врач, слушаю, — раздался мужской голос, фонящий эхом, словно человек говорил через респиратор.

— Говорит граф Громов, — представился я. — У вас находятся Лидия Морозова и Алиса Бенуа. Мне нужно поговорить с ними. Передайте трубку.

За десять минут девушек без малейшего намека на физическое насилие, но предельно жестко и слаженно сопроводили в специальный автомобиль. Кузов фургона изнутри был обшит гладкими панелями, типичными для транспорта карантинных служб.

Старший группы захвата, сидевший напротив, не спускал с пассажирок пристального взгляда через стекло герметичного шлема. На коленях он открыто держал массивный пневматический пистолет, заряженный толстыми дротиками с мощнейшим транквилизатором. И Лидия, и Алиса прекрасно понимали: дернись они в сторону дверей — получат дозу препарата, способную свалить с ног взрослого слона.

Спали бы после такого выстрела как убитые, вот только последствия применения подобных нейролептиков редко проходили бесследно. Подобные химические коктейли грубо вторгаются в работу центральной нервной системы, искусственно обрывая синаптические связи. Когда препарат прекращает действие, рецепторы, изголодавшиеся по нейромедиаторам, реагируют мощнейшим спазмом.

Те, кому доводилось приходить в себя после такой дозы, сравнивали пробуждение с самым жутким похмельем, помноженным на тяжелую мигрень. Голова раскалывается на части, сосуды пульсируют от нарушенного артериального давления. Светочувствительность возрастает настолько, что тусклая лампа режет глаза, как прожектор, а любой шорох отдается в висках ударом кувалды. Слизистые пересыхают до трещин из-за подавления работы секреторных желез, вызывая дикую жажду. Жертве хочется лишь забиться в темный чулан, накрыться с головой и лежать неподвижно, пока химия окончательно не покинет кровоток.

Разумеется, проверять эти побочные эффекты на собственном организме ни одна из девушек не собиралась. Они сидели молча, держась за поручни, пока фургон маневрировал по улицам.

Вскоре автомобиль остановился. Задние двери распахнулись и люди в костюмах приказали выходить.

Девушек провели на территорию спешно развернутой карантинной зоны и направили в изолированный модульный блок. Палата была собрана из плотного светлого полимера, напоминающего армированный брезент, с герметичными шлюзами вместо обычных дверей.

Процедура очистки оказалась изматывающей. Вместе с конвоем в костюмах биозащиты они прошли четыре последовательных этапа обеззараживания, где в каждом из шлюзов с потолка и стен обдавали раствором густой пены, затем подавался следующий раствор, смывавший предыдущий слой, следом шла горячая вода, а последний этап мучений завершался мощным потоком воздуха, сушившим одежду и кожу.

Лидия, прикрывая лицо от бьющих струй, хладнокровно анализировала происходящее, но, тем не менее, не могла не отметить, как она крайне недовольна происходящим. На протяжении всех четырех циклов им так и не выдали респираторы или защитные маски. Они дышали обычным воздухом, пропитанным запахом дезинфектантов, но не чувствовали удушья или жжения в легких. Из этого следовал простой и логичный вывод: химикаты, используемые для обработки, не несли токсичной угрозы для дыхательных путей человека, а значит смывали что-то поверхностное.

Наконец, створки последнего шлюза разъехались. Девушек впустили внутрь просторного бокса и тяжелые двери за спиной закрылись. Они остались вдвоем.

— Чистая одежда на вешалках. Переоденьтесь, — раздался мужской приглушенный голос откуда-то из-под потолка, где скрывались динамики.

Обстановка палаты не отличалась разнообразием: две застеленные жесткие койки, металлический столик и стул, да вешалка с двумя парами свежих вещей.

— Что все это значит? — возмутилась Алиса, оглядывая голые стены. Она провела руками по влажным волосам, откидывая их за спину. — Неужели эта падающая с неба ерунда оказалась токсична или заразна? Тогда почему сюда поместили только нас?

Лидия молча подошла к вешалке с серыми вещами, которые скорее напоминали одежду для людей в местах не столь отдаленных, чем для людей на карантине, сняла одну и повертела в руках.

— Не видишь взаимосвязи? — хмыкнула она, отходя за небольшую ширму, которую им поставили для того, чтобы сменить белье.

— М-м-м-м… — задумчиво потянула рыжая, садясь на соседнюю кровать. — Есть догадка…

— Громов. Вот тебе и все объяснение, — безапелляционно перебила ее Морозова.

— Могла бы дать договорить, — буркнула Алиса, недовольно скрестив руки на груди. — Но это же, наверное, хорошо, раз за нами приехали целенаправленно? Значит, он о нас позаботился.