Вот только это был лишь край. Угол. А главная масса, снарядные ящики, скирды сена, топливо, то есть все то, ради чего мы сюда лезли, лежало дальше, левее, вдоль путей. Из нашего окна туда было не достать. Мешал длинный пакгауз, он загораживал полпорта, как ставень.

— Отсюда я подожгу угол, — сказал Воздвиженский. — Скорее всего, хорошо подожгу. Но до складов с боеприпасом огонь может и не дойти. Далековато… Перекинется, если сильно повезет. А если не повезет, потушат этот угол, и все.

— Значит, одного окна мало.

— Мало. Бить надо с двух сторон разом. Отсюда по углу, и еще откуда-то оттуда, — он мотнул головой влево, за пакгауз, — по основному. Чтобы занялось сразу в двух местах. Из одной комнаты так не выйдет. Нужна вторая. С окном на ту сторону.

Я это и сам уже понял. Вопрос был только, как ее раздобыть, вторую комнату с нужным видом, и не насторожить при этом весь квартал.

Полночи я лежал и вертел это в голове. Немецкий доктор снимает второе жилье, зачем? Для склада товара? Глупо, товара у меня нет. Для приема больных? Тоже нелепо. Не за тем ехал.

А под утро придумалось само, и придумалось хорошо. Даже отлично, я потом сам себе удивлялся.

Утром я объявил, что Густав захворал.

Началось это еще накануне, я загодя подготовил почву. За ужином при хозяйском мальчишке, что убирал посуду, я громко попенял слуге на вялость и велел ему не дышать в мою сторону. Наутро Густав встал с постели уже с лицом больного человека. У него неплохо получилось. Ссутулился, ходил медленно, за столом сидел, уставившись в тарелку, и держался за бок. Я пощупал ему лоб при зашедшем хозяине, нахмурился и объявил, что у слуги жар и, похоже, лихорадка.

Слово «лихорадка» в порту, где все боятся тифа и оспы, действует безотказно. Хозяин даже отшатнулся.

— Не тревожьтесь, — успокоил я его. — Заразы, думаю, нет. Обычная простудная горячка, перемерз в дороге. Но человек он у меня в услужении, и я не хочу морить его в одной комнате с собой, а тем более тревожить ваших почтенных постояльцев. Приличный дом, приличная публика. Да и сам подхватить болезнь не хочу. Я подыщу ему отдельный угол поблизости, где буду его навещать и лечить. Так спокойнее всем.

Хозяин рассыпался в благодарностях. Немецкая чистоплотность, немецкая забота о порядке, все как он и ожидал от герра доктора.

Комнату я искал сам, полдня, обходя ближние улицы с видом озабоченного хозяина. Мне нужен был не любой угол, а угол с окном, глядящим левее нашего, за тот проклятый пакгауз, на главную гряду складов. Пришлось походить. В двух местах окна выходили не туда. В третьем хозяйка оказалась слишком любопытна, такая в первый же вечер станет носить больному бульон и совать нос куда не следует. Мне это было ни к чему.

Нашлось на третьей улице. Каморка на втором этаже над лавкой, отдельный вход с заднего двора, хозяин глухой старик, которому лишь бы платили. Из узкого окошка открывалось как раз то, что нужно. Пути, а за ними, как на ладони, склады. Не угол, а самая их середина, ящики, скирды, бочки, все кучами или длинными правильными рядами. Я постоял у этого окна минуту и понял: вот оно. То самое, чего не хватало.

Заплатил вперед, не торгуясь, и в тот же вечер перевез туда Густава. Довез в наемной повозке, укутанного, с саквояжем и одним из наших кофров, того, что потяжелее. Больного слугу с вещами хозяина никто на улице не разглядывал. Мало ли, немец возит своего лакея лечиться. Дело житейское.

В каморке я помог ему занести кофр и поставить у окна. Воздвиженский снял очки, оглядел свое новое жилье, тесное, темное, пропахшее чем-то непонятным. Потом отодвинул на палец занавеску и посмотрел на склады.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Отсюда достану. Прямо в середину.

— Достанете, — сказал я. — Теперь бьем с двух сторон. Я из нашего окна по углу, вы отсюда по ящикам. Разом.

Он кивнул. Мы обо всем сговорились еще раз, до последней мелочи, кто за чем следит и что делает после. А после у обоих было одно: бросить все и уходить из города вместе с теми, кто побежит.

Я оставил ему воды, еды и второй ключ от каморки. Потом вышел, поднял воротник и пошел к себе. Один. Впервые за много дней мы разошлись по разным крышам, и от этого сделалось тоскливо. Пока мы были вместе, все было спокойней. А теперь между нами лег почти весь порт, полный японцев, и каждый оставался сам за себя.

Дома я запер дверь, сел у окна и стал ждать. Все было готово.

Ждать пришлось двое суток. Я сидел у окна, выходил ненадолго на улицу, возвращался и снова садился. Отправил для отвода глаз в Германию несколько писем — дескать, договариваюсь о поставках и прочем. Спалось так себе. Пару раз в день пробирался к Воздвиженскому, узнавал, как там самочувствие больного Густава. Тот пока не выздоравливал. Для этого было еще не время.

На вторую ночь под окнами загремели сапоги, и я похолодел. Японцы пошли по домам. Слышно было, как в соседнем дворе стучат в дверь, как лает разбуженная собака, как хозяин что-то торопливо объясняет. Обход. То ли искали кого-то, то ли просто проверяли всех подряд, кого война согнала в порт. В такие дни гарнизон всегда нервничает и хватает без разбора.

Я успел спрятать все лишнее. Когда застучали ко мне, я вышел заспанный, в халате, с лампой, и разыграл законное возмущение уважаемого немецкого врача, которого будят среди ночи. Японский унтер (или какие у них здесь звания), с которым были два солдата, по-немецки не понимал ни слова, а паспорт и вид рассерженного герра доктора подействовали. Он что-то буркнул, козырнул и вышел. Я запер за ним дверь и еще долго сидел в темноте, слушая, как солдаты уходят дальше по улице. Пронесло. Но я лишний раз понял, как мало нужно, чтобы все рухнуло.

Утром пошел к Воздвиженскому, холодея от мысли, что старик-хозяин скажет, что его забрали солдаты. Но нет, все хорошо. Больной слуга немецкого профессора — этим проверяющие вполне удовлетворились.

Западный край неба по ночам иногда вспыхивал далеким светом, и это были не зарницы. Мищенко со своим отрядом подтягивался ближе, передовые отряды что-то жгли. Я ложился с мыслью, что, может, это последняя ночь, а потом оказывалось, что нет.

Все началось ночью, еще до рассвета.

Далекий глухой удар где-то на западе, за городом. Потом второй. Потом покатило раскатами, часто, вперемежку, и я уже не считал. Пушки. Да, началось.

Город проснулся весь и разом. Внизу захлопали двери, застучали по лестнице, кто-то кричал по-китайски, кто-то по-японски. По улице пробежали, потом еще. Где-то заголосила женщина. Я приоткрыл штору и глянул на порт.

Там уже поднялась суета. У складов забегали, засвистели, солдаты бежали к западной окраине, туда, откуда била русская артиллерия. Часовые у дальнего угла, у моих дощатых сараев, тоже завертели головами. Потом многие часовые пропали — похоже, командиры переместили их на позиции.

Обстрел придвигался. Первый снаряд лег где-то на путях, я не увидел, только услышал и почувствовал, как дрогнули стекла. Потом рвануло ближе. На улице внизу началось то, что и должно было начаться. Люди побежали. С узлами, с детьми на руках, с тачками, на которые навалено барахло. Порт еще был целехонек, но люди бежали уже по-настоящему.

Пора.

Я оглядел комнату, где прожил эти дни. Все здесь чужое, все брошу. Подошел к окну, отвел штору до конца. Угол складов лежал передо мной пустой и темный, часовых нет, никого. Дощатые сараи, бочки и прочее. Все, что так хорошо горит.

Потом я помчался я Воздвиженскому — запускать ракеты надо синхронно, а перед этим переодеться, стать другими людьми, не немецким доктором и его туповатым слугой.

…Химический таймер с кислотой был запущен. Несколько минут — и порох загорится, ракеты вылетят по направляющим из наших окон. Мы, уже переодевшись, стояли в отдалении и ждали. В Инкоу много людей европейской внешности — коммерсанты, рабочие, клерки. Среди них мы попытаемся затеряться.