…А потом то, что должно было случиться, случилось. По улице пронесся огонь, коротко, зло, с шипением и свистом, с каким китайцы веселят толпу по праздникам. Только праздником тут не пахло.

Глухо ударило, затем еще, и вокруг разом посветлело. Красное, дергающееся зарево.

Склады загорелись.

Наши ракеты отличались от снарядов артиллерии Мищенко. Те взрывались осколками, а наши, с адской химической начинкой, поджигали, причем так, что быстро не потушишь. Разница огромна.

Огонь пошел гулять по складам.

По улице уже валила настоящая толпа, густая, орущая, обезумевшая. Все бежали от порта, от огня, кто куда, лишь бы прочь. Нас подхватило и понесло, мы не сопротивлялись, бежали, как все, только сутулясь, пряча лицо. За спиной, над портом, вставало огромное багровое зарево, и в нем то и дело ухало, тяжело и раскатисто. Это рвались боеприпасы. Значит, огонь дошел все-таки до снарядных ящиков.

Рядом кто-то голосил, кого-то толкали. Хаоса добавила стрельба пушек Мищенко. Над головой с воем прошел снаряд — то ли от обстрела, то ли из сдетонировавших на складе. Толпа шарахнулась, кто-то упал, по нему пошли ногами. Мы держались с краю, у самых стен, и шли, не оглядываясь. Вот она, окраина. Я и Воздвиженский вышли из города, часть которого полыхала до небес.

* * *

Глава 7

Дома пошли реже. Между ними открывались пустыри, огороды под снегом, черные провалы дворов. Толпа начала растекаться и редеть. Люди расходились по своим тропам. Кто к морю, кто на восток, подальше от места, где била русская артиллерия. А нам нужно было как раз туда, откуда все бежали. На север и чуть восточнее, в обход, к инкоуской дороге. Идти против течения в такой толпе сложно. Слишком странное направление движения.

Я придержал Воздвиженского за рукав.

— Не сейчас. Пройдем последние дома, тогда.

Он кивнул. Очки у него слегка подмерзли по краю, он их не протирал, шел так.

Последние фанзы кончились разом, будто их отрезали. Дальше лежало поле, белое, в синих тенях, и по нему расходились несколько троп. Толпа вынесла нас в это поле и стала таять. Слева, шагах в тридцати, обнаружилась придорожная канава, до половины занесенная снегом, и я потянул туда Воздвиженского. Нам надо переждать толпу. Все разойдутся, тогда мы и пойдем.

— Вниз. Ложись и не двигайся.

Мы ушли в канаву и сели там. Спрятались. Думаю, на это никто особо внимания не обратил. Темно. Первые шаги в сторону особого подозрения не вызвали, а потом нас стало практически не видно.

Люди продолжали идти. Слышались голоса, крики, причитания. Вот, если узнают, что мы всему причина… Дождутся солдат или разорвут на части? Наверное, людей тоже можно понять. Они старались жить своей жизнью, но война такая штука, что редко дает отсидеться в стороне.

Жаль, но что поделаешь.

В нашу сторону не смотрел никто. Каждому хватало своих проблем. Да нас и видно не было. Мы сидели и ждали.

По дороге пробежали несколько японских солдат. Один что-то крикнул на бегу, второй не ответил. Пробежали и пропали. За ними прошагал офицер. Вот если б эти нас заметили, было бы действительно плохо. Но нет. Хотя вполне возможно, что как раз и искали диверсантов.

Толпа редела и наконец иссякла. Все. Я подождал еще немного и тронул Воздвиженского за плечо.

— Все. Вылезаем.

Мы выбрались из канавы уже одни. Я оглянулся на город. Он горел, зарево стояло в полнеба, черный дым валил к морю. В принципе, уже по одному этому можно держать направление. Пока Инкоу слева и за спиной, идем правильно. Дело сделано. Оставалось унести ноги. Хотя это, возможно, самое трудное.

Мы непонятно зачем отряхнули снег с пальто. Я снова огляделся. Нужно было на север, обходя город широкой дугой, туда, где била русская конница. В сторону от дороги, по которой мы сюда попали.

— Аркадий Игнатьевич, компас у вас цел? Мало ли что.

Воздвиженский похлопал себя по карману и вытащил маленькую металлическую коробочку.

— Цел.

— Отлично. Пошли через поле.

Он посмотрел на белую пустоту перед нами, потом на зарево, и усмехнулся одним углом рта.

— По голому полю, ночью, в европейском платье, посреди японского тыла. Что может пойти не так?

— Не паникуйте заранее. Все сразу не так не пойдет.

— Утешили.

И мы пошли.

Первые полчаса дались легко. Снег лежал неглубокий, наст держал, и шаг за шагом мы отдалялись от Инкоу. Разговаривать не хотелось, да и опасно было. Звук ночью разносится далеко. Вот вернемся домой, тогда и обсудим. Разумеется, если вернемся.

Потом наст кончился.

Мы вышли то ли на болото, то ли просто низину, где снегу намело по колено. Под ним пряталась то мерзлая кочковатая земля, и что похуже, тонкий лед над водой, который проламывался под ногой с сухим хрустом. Один раз я провалился по щиколотку, зачерпнул ледяную жижу, и дальше шел с мокрой ногой, стараясь не думать, что это значит на таком морозе.

Ветер здесь бил в полную силу, ничем не прикрытый, прямо с той стороны, куда мы и шли. Он забирался под пальто, под воротник. Одежда наша не слишком годилась для такого похода.

— Долго еще, как вы думаете? — спросил Воздвиженский, не останавливаясь.

— Не знаю. Часа три, может четыре. Как пойдет местность.

— Обнадежили опять.

Мы шли, увязая, вытаскивая ноги из снега. Я то и дело поглядывал на Воздвиженского. Мало ли что.

— Стойте, — сказал я через час.

Он остановился, недовольно посмотрел на меня.

— Что еще?

— Лицо покажите.

— Вадим Александрович, право…

— Покажите лицо, я сказал.

Он послушался, хоть и морщась. Я посмотрел, как выглядит кожа у скул и на кончике носа. Пока бледная, твердоватая, но не белая и не восковая. Терпимо.

— Нос себе трогайте почаще. Как перестанете его чувствовать, сразу говорите мне, не терпите из гордости. Отморозите, потом всю жизнь будете вспоминать этот рейд каждый раз, глядя в зеркало.

— А если отморожу, что делать будем? Аптеки тут поблизости не заметил.

— Разотру снегом, — неудачно пошутил я.

— Так же нельзя, даже я знаю.

— Правильно, кристаллы кожу режут. Не волнуйтесь, что-нибудь придумаю. Все, идем, стоять хуже, чем идти.

Он кивнул и первым шагнул вперед. Молчаливое соревнование, кто быстрее замерзнет и кто первым в этом признается. Оба слишком гордые, чтобы жаловаться раньше времени, и оба слишком неглупые, чтобы этой гордостью злоупотреблять. В левом углу ринга гордость, в правом — здравомыслие. Гонг.

Болото (или что это) тянулось долго. За ним пошел редкий кустарник, потом опять открытое поле, а потом еще одна протока, замерзшая. По ней идти оказалось легче, лед держал крепко, только ветер здесь дул совсем без помех, по прямой, как в трубе. Я старался держать направление по компасу и по едва заметному свечению зарева, оставшемуся теперь далеко сбоку. Раз или два казалось, что мы забрали слишком к западу, слишком близко к японским позициям. Тогда уходили к северу, зная, что все-таки лучше сделать лишнюю версту, чем попасть в плен.

Часа через два, а может и больше, счет времени сбился, впереди, в темноте, проступили рваные очертания. Невысокая изгородь, почти вся свалившаяся, дальше стена, дальше что-то похожее на кровлю, провалившуюся посередине.

— Фанза, — сказал Воздвиженский. Голос у него заметно охрип.

— Похоже.

Мы подошли ближе, осторожно, стараясь ступать тихо, хотя тише, чем позволял наст, все равно не получалось. Фанза оказалась брошенной, наполовину разрушенной, без хозяев уже давно, судя по слою снега внутри, наметенному через дыру в крыше. Но стены стояли, и это было больше, чем ничего.

Я обошел постройку по кругу, прислушиваясь. Ни звука, кроме ветра и далекого, приглушенного расстоянием гула со стороны города. Бой шел в стороне, здесь ничейная зона, как я и надеялся.