— Присаживайтесь, Андрей Платонович.

Он сел на табурет (добыча Терентия, откуда-то притащил), помолчал, глядя на меня внимательно, будто оценивал что-то.

— Я, доктор, чем дольше вас знаю, тем больше убеждаюсь, что вы человек редкого сорта. Другой бы на вашем месте вовсю хвастал по лагерю, как он немецкого доктора играл и порт спалил. А вы молчите, будто и не с вами было. Даже Стрижак не знает! — он усмехнулся.

— Кому мне хвастать. И перед кем. И, самое главное, нельзя!

— Вот именно. — Он усмехнулся, полез во внутренний карман, достал плотный конверт и положил на стол между нами. — Держите.

— Что это?

— Деньги. Тысяча рублей.

Я посмотрел на конверт, потом на него.

— За что?

— За то, что вы сделали. Официально наградить вас я не могу, вы сами слышали, почему. А по-человечески отблагодарить обязан, иначе совесть заест. Деньги из жандармских сумм, там на такие расходы статья предусмотрена, комар носа не подточит. Объяснять долго, но не волнуйтесь, все по закону.

— Андрей Платонович, я не за деньги в это ввязывался. Хотел людей спасти, только и всего. Солдат, которых положили бы у складов под пулеметы, если бы Мищенко штурмовал в лоб. Мне ваши деньги ни к чему.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом покачал головой.

— Знаю, что не за деньги. Оттого и предлагаю их вам, а не какому-нибудь корыстному прохвосту, с которым и разговаривать противно. Вы дело сделали не по расчету, а по совести, и вот вам за это плата, тоже не по расчету, а по совести. Не упрямьтесь, доктор. Возьмите деньги, они вам пригодятся, война штука долгая, а деньги на этой войне лишними не бывают. И потом, если совсем уж откровенно, мне так спокойнее. Не люблю оставаться в долгу.

Я посмотрел на конверт. Тысяча рублей, немалые деньги. Отказ выглядел бы уже не скромностью, а нарочитой позой и ссорой с Ракитиным.

— Хорошо, — сказал я, беря конверт. — Спасибо.

— Вот и славно. — Он поднялся. — Отдыхайте, доктор, вы это заслужили как никто. И берегите игрушку генеральскую, второй такой у вас не будет.

Он кивнул на прощание и вышел так же тихо, как появился. Я остался один, с конвертом на столе и футляром темного дерева рядом, где тускло поблескивала слоновая кость.

* * *

Глава 8

Воздвиженский уезжал утром, с попутной командой: в сторону Приморского отряда уходили полтора десятка казаков, и его определили к ним.

— Провожать пришли? — Он выпрямился и поправил очки. — Спасибо, доктор. А то уехал бы, как вор, никем не замеченный.

— Как же вас не проводить, Аркадий Игнатьевич. К Стрижаку заходили?

— Вчера еще. Полчаса слушал, что без него мы оба пропадем и что я обязан сидеть тут, пока он не встанет. Едва вырвался.

Вокруг вьючили лошадей, кто-то вполголоса ругался на затянувшийся ремень, от кухни тянуло дымом. Обычное утро перед дорогой.

— Не жалко уезжать? Тут, при штабе, все-таки повеселее, чем там.

— Повеселее, что говорить. — Он усмехнулся. — Тепло, кормят до отвала, генералы подарки дарят. Не жизнь, а именины. Только душа не на месте, Вадим Александрович. Как там Лихарев, как батарея, как мой фейерверкер один управляется. Там грязь, землянки, вши, а тянет. Свое, понимаете ли.

— Понимаю. Ничего, Аркадий Игнатьевич. Может, уже недолго осталось. Кончится война, разъедемся по домам, будем свои землянки за чаем вспоминать.

— Дай-то бог. — Он кивнул. — Она ведь, если разобраться, никому не нужна, война эта. Ни нам, ни японцам. Нашему мужику она незачем, ему пахать надо. И их крестьянину незачем, ему рис сажать. А мы тут друг друга в маньчжурской грязи… — Он не договорил и махнул рукой. — Ладно. Философствовать перед дорогой — последнее дело.

Старший команды крикнул садиться. Воздвиженский подал мне руку.

— Спасибо вам, доктор. За науку и за компанию. А за то, о чем говорить нельзя, отдельно.

— Это вам спасибо. Без вас ничего бы не вышло.

— Вышло бы. Вы бы нашли кого-нибудь. — Он сел в седло и уже сверху добавил: — Стрижаку ногу сберегите. И себя берегите, у вас это выходит хуже всего.

Команда тронулась, вытянулась по дороге и скоро скрылась за фанзами. Я постоял еще немного. Жалко было его отпускать. Ладно. У него батарея, у меня раненые.

Стрижак встретил меня, сидя на нарах. Не лежа, а сидя, спустив здоровую ногу на пол, и по лицу было видно, что он собой страшно доволен.

— А я тебя жду, — объявил он. — Гляди, доктор. Сижу. Сам сел, никто не подсаживал.

— Вижу. Ложись, перевязка.

— Погоди ты с перевязкой. — Он все-таки лег, но говорить не перестал. — Ты мне вот что скажи. Правду люди говорят, что Мищенко японцу все склады в Инкоу спалил? Что вся ихняя кормушка сгорела, на всю зиму? Не чересчур слова? А то я знаю — нигде так не брешут, как на войне да на охоте.

— Это правда.

— Вот! — Он хлопнул здоровой ладонью по нарам. — Такое дело, а я лежу. И по чьей милости? По своей собственной, вот что обидней всего. Понесло меня в ту деревню незнамо зачем, и поймал пулю, чуть без ноги не остался, и все прошло мимо. Хоть волком вой.

— Брось. Дурости твоей тут нет, вас из засады били. От такого не убережешься, будь ты хоть трижды осторожен.

— Утешай, утешай. — Он вздохнул. — Пуля дура, это понятно. А только когда сотня уходит на дело, а ты под одеялом лежишь, никакие утешения не лезут.

Я размотал бинт. Обе раны на голени затягивались. Дно ровное, зернистое, ярко-красное, живое. Отделяемого почти нет, а то, что есть, светлое, без запаха. Края подтянулись, и я понемногу сближал их пластырем. Краснота вокруг сошла без следа, отека нет, кожа обычного цвета. Я нащупал пульс за лодыжкой. Бился полно, уверенно. Стопа теплая, розовая.

— Пальцами шевели.

Он пошевелил. Все пять шевелятся, свободно.

Я провел кончиком иглы по коже между большим и вторым пальцем.

— Тут чувствуешь?

— Чую. Раньше глухо было, а теперь чую, только слабей, чем на другой.

Нерв оживал. Мышца, понятно, пострадала, икра на этой ноге еще долго будет тоньше здоровой, и хромота на первое время обеспечена. Но это все-таки нога. Своя, живая, с теплой стопой. А недавно над ней уже держали пилу.

— Ну? — Стрижак вытянул шею, пытаясь разглядеть. — Заживает?

— Заживает. Лучше, чем я рассчитывал.

— Так чего ж я лежу тогда⁈ Люди воюют, а я…

— Лежишь, потому что рана открытая. Наступишь всем весом — разойдется, и начнем сначала. Вставать и ходить будешь, когда я скажу. Не раньше.

— Уууу… — Стрижак откинулся на подушку и помолчал. — Слушай, доктор. А раненых много было? С этого Инкоу. Тебе, поди, работы привалило, а ты все со мной возишься.

— Не очень. Штурма не было. Инкоу расстреляли из пушек, издали. Ну и охотничьи партии подобрались и подожгли склады. Потери малые.

— Охотничьи партии… — Стрижак произнес это с тоской, как голодный произносит «мясо». — Вот куда мне надо было, понимаешь ты это? В охотники. Я такие дела люблю: тихо подойти, громко сделать, тихо уйти. А вместо этого что? Лежу. Эх.

Он покосился на меня и вдруг прищурился.

— А ты-то сам где был, пока склады горели? И Игнатьич куда пропадал? Вы же оба тут терлись, а как Инкоу, так вас обоих будто ветром сдуло.

— Я при санитарных повозках был. Где врачу и положено.

— При повозках. — Он покивал с самым серьезным видом. — Ну да, ну да. При повозках. Оно и видно.

Развивать тему я не стал, а он, спасибо ему, не стал давить. Умный. Понимает, что есть вопросы, на которые отвечают либо правдой, либо никак, а правды ему не положено.

Березин подошел, когда я накладывал свежую повязку. Постоял за спиной, посопел.

— Позвольте-ка взглянуть, коллега.

Я посторонился. Он наклонился над голенью, попросил повернуть лампу и долго смотрел, шевеля усами почти как сом.

— М-да, — сказал он наконец. — Скажи мне кто месяц назад, что раздавленная нога после трех часов под конской тушей будет так выглядеть, я бы посоветовал этому человеку меньше пить. Признаю, Вадим Александрович. Мазь ваша работает. По крайней мере, на этом раненом.