— Тогда у меня прежний вопрос, Николай Саввич. — Мы отошли к окну, чтобы не разговаривать при раненых. — У вас тут два свежих нагноения, я вчера видел. У унтера с бедром дело идет к затекам, ему через неделю худо станет. Банки стоят, их шесть, мне столько на одного Стрижака не нужно. Позвольте, я…

— Нет. — Голос у него сразу сделался казенный. — Не позволю. И прошу вас, не начинайте сызнова.

— Николай Саввич. Я вам не патентованное чудо предлагаю. Об этом писали. Профессор Полотебнов в Петербурге еще тридцать лет назад лечил гнойные язвы зеленой плесенью. Накладывал прямо на рану, и плесень у него была сырая, почти неочищенная, много грязнее моей. И ничего страшного не случилось, язвы очищались. Труды его напечатаны, спросите в любой медицинской библиотеке. Суть простая: одни микробы убивают других. И те, что убивают гноеродных, человеку почти не вредят. Это не колдовство, это давно описано.

— Полотебнов лечил язвы, — сказал Березин. — Застарелые язвы, у хроников. А до него как только не лечили знахари, и порой успешно! А у меня свежие огнестрельные раны у нижних чинов, за которых я отвечаю перед богом и перед начальством, причем перед начальством в первую голову. Что у вас в банке, я не знаю. Вы говорите — микробы. Прекрасно. Какие, сколько, что они сделают в крови у ослабленного человека? Где числа? Где статистика? Один ваш Стрижак — это не статистика, это случай. А они бывают всякие.

— Хорошо. Тогда безнадежные. Те, у кого заражение уже пошло и кто по всем правилам умрет. Хуже я им не сделаю, некуда хуже. А вдруг вытащу?

— Нет. — Он покачал головой. — Безнадежный не значит бесхозный. За него я отвечаю так же, как за прочих. Умрет под иодоформной повязкой — я чист перед наукой и перед прокурором. Умрет под вашей мазью — и первый же ревизор спросит, чем это я мазал нижнего чина и на каком основании. И что я отвечу? Что поверил зауряд-врачу на слово?

— Что пытались его спасти.

— Молодой вы еще. — Он устало вздохнул. — Выйдут исследования. Напечатают статистику, разошлют циркуляр. Тогда — с дорогой душой, первый начну и вас добром помяну. А до того увольте. Порядок, коллега, придуман не дураками. Он, случается, губит одного, зато десятерых спасает. Такая арифметика. Страшная, но верная.

Спорить дальше не имело смысла. Я развел руками, он кивнул, и мы разошлись, каждый при своем.

И таких, как он, много. Большинство. Врач хороший, руки на месте, записи ведет так, что хоть в учебник вклеивай. И человек неплохой. Но новое для него — как красные флажки для волка: за черту ни ногой, хоть умри. Будет ждать журнала, циркуляра, разрешения с печатью, и только потом возьмется. И ведь не упрекнешь всерьез: его так учили, и порядок этот вправду кого-то бережет. От шарлатанов, например. Беда только, что заодно он бережет и от лечения. Ну а я тут ничего сделать не могу. Пока не могу. Жаль. Очень жаль.

Через два дня меня позвали в штаб прямо из лекарни. Вестовой был какой-то перепуганный, я решил, что кому-то плохо, прихватил сумку, но Мищенко был бодр и доволен, каким я его давно не видел. Он стоял над картой, и севернее наших мест на ней был обведен карандашом кружок.

— Иди сюда, доктор. — Он ткнул пальцем в кружок. — Читай, что написано.

— Сандепу.

— Сандепу, — повторил он будто с удовольствием. — Скоро пойдем. И не мы одни, вся армия двинется. Наступать будем, доктор, понял? Хватит пятиться. И знаешь, что я тебе скажу: теперь будет проще. Японец после Инкоу — как мужик, у которого амбар сгорел: воевать надо, а жрать нечего и стрелять скоро станет нечем. Подвоз у него теперь худой. Так что дело, про которое мы молчим, еще скажется, попомни мое слово.

— Дай бог, ваше превосходительство.

— Дай бог. — Он свернул карту. — Все, иди. Я тебя, если по совести, похвастаться позвал, старый дурак. И похвалить тебя. Больше поговорить об этом не с кем: кого ни возьми, всем нельзя. Молчи об этом, хотя, признаюсь, оно уже не тайна. Кто знает, а кто догадывается.

А вечером меня перехватил Ракитин.

Он жил все эти дни почти на краю деревни, в маленькой фанзе, и чем занимался, не знал никто.

— Зайдите ко мне, доктор, — сказал он, встретившись со мной у лекарни. — Чаю выпьем. Разговор есть, длинный и не для улицы.

В фанзе у него было чисто и пусто: кан, стол, два табурета, полевая сумка на гвозде. Ни бумаг на виду, ничего. Он поставил на стол две кружки, разлил чай, пододвинул мне жестянку с сахаром.

— Я здесь задержался не из любви к казачьей жизни, Вадим Александрович, — начал он без предисловий. — Я думал. В том числе о вас.

— Польщен.

— Погодите, сейчас перестанете. — Он отпил из кружки. — Вы себе представляете, что сейчас творится у японцев после Инкоу?

— Убытки считают.

— Убытки само собой. Но убытки полбеды. Главная их беда называется позор. Есть у них военная жандармерия, кэмпэйтай, она же и контрразведка. Люди серьезные, злые и самолюбивые до крайности. И эти серьезные люди проворонили у себя в тылу двух человек с саквояжами. Главная база снабжения сгорела у них под носом, и сделали это не пушки. Пушкам они бы простили, война есть война. Их обыграли в их собственную игру, в тихую, и вот этого они не простят никогда. Они будут отыгрываться, доктор. Тем же оружием.

— Диверсиями.

— Именно. И я вам даже скажу где. — Он поставил кружку. — Харбин.

Я молчал и ждал продолжения.

— Смотрите сами. Все, чем живет армия, идет через Харбин. Узловая станция. Мост через Сунгари. Склады, какие хотите: артиллерийские, интендантские, санитарные. Мастерские, где чинят паровозы. Госпитали, куда свозят раненых со всего фронта. Перережьте это в одном месте — и армия под Мукденом начнет сохнуть, как рука с перетянутой артерией. Простите, что вашими словами говорю… с кем поведешься, хахаха.

— Перерезать легко сказать. Взорвать мост — это не саквояж пронести. И японца в Харбине распознать можно, своих людей туда особо не провести.

— А им и не надо своих. Зачем, когда есть кому платить? Вы же это все знаете. — Ракитин усмехнулся. — Хунхузы. Или даже тамошние бандиты. Публика эта с русскими открыто ссориться не хочет, ей при нас сытно и спокойно. Но деньги она любит больше покоя, а японское золото — деньги хорошие. Наймут банду. Наймут людей на станции, в депо, хоть в самих госпиталях, почему нет. Вы одну такую попытку своими глазами видели: Рыжий Лис с его двумя сотнями землекопов — это был первый случай. Будут и другие, и умнее первого.

Он помолчал, внимательно глядя на меня.

— Теперь о вас. Мищенко от доктора в восторге и хочет оставить при себе. Врач, советник, голова. Понимаю его. Только при штабе от вас пользы на рубль, а в Харбине может быть на тысячи.

— Какая же? О чем вы?

— Человек внутри. Легенду мы вам сделаем. Доктор, которому нужны деньги. В армии его затерли, наградами обошли, Красный Крест заездил и не оценил. Обиженный, циничный, до денег жадный, за хороший гонорар лечит кого угодно и вопросов не задает. Готов предоставить морфий, опий, кокаин из больничных средств и любую информацию. Таких врачей эта публика ищет днем с огнем: им ведь тоже надо кому-то показывать свои пулевые дырки, а в казенную больницу не особо пойдешь. Агентура сведет вас с нужными людьми, а дальше игра. Вы лечите, слушаете, запоминаете. Мы решаем, что делать.

Я поставил кружку.

— Андрей Платонович. Я врач. Мое дело лечить людей, а не играть с бандитами в эти игры. Инкоу — другое. Там была вынужденная мера, форс-мажор: либо я иду под видом немца, либо казаков кладут на лед сотнями. Я пошел, потому что иначе было никак. Но я не шпион, не агент, шпионом быть не учился и превращаться в него не хочу.

Он выслушал спокойно и кивнул. Ожидал такого ответа.

— Отчасти вы правы, и я даже соглашусь: не ваше это ремесло, и слава богу. Только рассуждаете вы сейчас, простите великодушно, как фельдшер. — Он поднял ладонь, останавливая возражение. — Фельдшер что умеет? Вскрыть гнойник, когда человек уже криком кричит. Честная работа, спору нет. А настоящий врач до гнойника не доводит. Он, как это у вас называется, профилактику проводит. Не дает болезни случиться. Так вот, доктор. Представьте, что хунхузы взрывают санитарный поезд. Или пускают под откос эшелон с ранеными. Или травят колодцы в городе, где двадцать госпиталей. Вы будете стоять у стола сутками, по локоть в крови, и вытащите хорошо если каждого десятого. Это медицина? Медицина. Фельдшерская. А теперь представьте, что вы помогли найти японскую агентуру раньше, чем грянуло. Поезд дошел, колодцы чистые, склад стоит. Ни одного разреза, а живы тысячи. По-моему, это и есть ваша профилактика, только большого размера. Медицина высшей пробы.