Больному дали хлороформ. На этот раз наркоз требовался полноценный, хотя и с постоянным контролем пульса и дыхания.

Я сделал длинные продольные разрезы над поражёнными мышечными ложами, рассёк напряжённые фасции и раскрыл глубину. Из тканей вышли пузырьки газа. Часть мышц была тусклой, серо-бурой, не кровила и не сокращалась при раздражении.

Эту мышцу я иссекал без жалости.

Там, где волокна оставались красными, кровили и сокращались, я их сохранял. Проверил соседние ложа. К счастью, задняя группа мышц выглядела жизнеспособной, выше колена изменений не было.

— Смотрите, — сказал я врачам. — Эти микробы размножаются без доступа воздуха. Воздух им враждебен, но сам по себе больного не спасёт. Спасает удаление всей мёртвой ткани. Если оставить хоть один погибший мышечный карман, инфекция пойдёт дальше.

— Ампутация? — спросил Гольдин.

— Пока нет. Процесс ограничен передней группой. Но это решение действует только до следующего осмотра. Отёк поднимется выше, появится новая крепитация, потемнеет стопа или начнёт падать пульс — ампутируем без разговоров.

Рану оставили полностью открытой. Никаких плотных тампонов. Только рыхлая марля и свободный отток.

— Отдельный пост, — приказал я Агеевой. — Пульс, температура, дыхание и граница отёка каждый час. Границу отметить чернильным карандашом прямо на коже. Через два часа я осмотрю снова. Потом ещё через четыре. Ночью при малейшем ухудшении будить меня или звать Вельского.

После операции подсобку закрыли. Инструменты отправили в отдельное кипячение, фартуки сняли у двери, пол и стол залили дезинфицирующим раствором. Обычные перевязки там больше не проводились.

К первичному осмотру мы вернулись только после короткой передышки.

Теперь шли ещё быстрее. Я повторил:

— Ищем только очевидную угрозу жизни. Всё остальное помечаем и возвращаемся завтра.

На большинство уходила минута, иногда меньше. Лицо, несколько слов, дыхание, пульс, температура по журналу, живот, состояние конечности, запах и вид повязки. Если ничего тревожного — дальше. Если сомнение — ставили знак в журнале и открывали повязку.

Несколько раз приходилось останавливаться.

У одного обнаружили начинающийся затёк под лопаткой. У другого шина пережимала отёкшую голень и пальцы уже синели. У третьего под повязкой продолжалось медленное венозное кровотечение. Ещё двоих я перевёл в группу тяжёлых из-за лихорадки и спутанного сознания.

Второй рабочий стол мы так и не развернули. Аврала не было, а превращать перевязочную в потенциальную зону заражения ради нескольких сэкономленных минут я не собирался. Подготовительный стол за перегородкой уберет часть простоев, и этого пока хватит.

Потом начали сортировку. Гнатюк с санитарами передвигал койки и перекладывал людей по нашим пометкам. Барак ворчал, скрипел, ругался и понемногу приобретал осмысленный вид.

Выздоравливающие ушли в более тихий конец. Тяжёлые оказались ближе к перевязочной. За ширмы возле сестринского места перенесли четверых.

Пожилой солдат с перитонитом умер ближе к вечеру. Агеева успела дать ему морфий, Зимина сидела рядом и смачивала губы. Вынесли его вдоль стены через дальний торец. Большинство раненых даже не заметили.

К сумеркам мы добрались только до середины барака.

Керосиновые лампы зажгли рано. Я выпил стакан чая, не почувствовав вкуса, и продолжил.

Последнюю койку осмотрел уже около половины девятого вечера.

Это не был настоящий полный обход. Я не знал ещё половины диагнозов, не видел многих ран и не прочёл большинство историй болезни. Но теперь хотя бы понимал, где лежат люди, способные умереть этой ночью, кому нужна операция утром, кого можно перевести в выздоравливающие и чьи повязки допустимо не трогать до завтра.

Гольдин писал без остановки и извёл, кажется, половину журнала.

Перед уходом я снова осмотрел больного с газовой флегмоной. Граница отёка не поднялась выше чернильной линии. Новая крепитация не появилась. Пульс оставался частым, но не слабел. Мышцы в открытой ране выглядели так же, как после операции.

Пока держались.

Больного после перевязки бедренной артерии тоже проверил. Он пришёл в сознание, пил тёплый чай по ложке. Пульс снизился до ста двадцати. Стопа оставалась бледной и прохладной, но пальцами он шевелил и прикосновение чувствовал.

Не победа. Но и не поражение.

Когда я наконец надел сюртук, спина не разгибалась, пальцы правой руки сводило, в глазах рябило от белой марли и серых лиц.

Я пошёл через тёмный двор в контору к Сазонову. Мне сказали, что он еще здесь.

Он сидел при лампе над теми же ведомостями и, по-моему, за весь день почти не вставал.

Я доложил коротко:

— Утром аррозивное кровотечение из поверхностной бедренной артерии. Сосуд перевязан выше и ниже повреждения. Больной жив, стопа пока жизнеспособна, наблюдаем. Кроме того, три вмешательства: вскрытие флегмоны предплечья, контрапертура глубокого затёка бедра и радикальная обработка газовой флегмоны голени. Газовый больной пока без распространения выше колена, но вопрос об ампутации не снят.

Сазонов поднял глаза.

— Ясно.

— Ещё первично осмотрены все двести шесть человек. Именно первично, подробный обход начну завтра. Отделение разделено на зоны. Введено отмачивание присохших повязок. Гипертонические повязки пока только на десяти больных, с учётом результатов. Подготовительный стол отделён от рабочего. Второй рабочий будем разворачивать только при аврале. Газовых изолировали в отдельной подсобке. Умерших носят в обход.

— Списки на выписку?

— Завтра к полудню. Сегодня я физически не успел проверить кандидатов как следует.

Сазонов слушал не перебивая.

— Всё верно делаете, — сказал он наконец. — Всё по уму. Энергии в вас много, доктор, дай бог каждому. Только, боюсь, особой пользы от этого не будет.

— Это почему же?

— Потому что вы у себя в бараке наведёте порядок, а война завтра привезёт ещё тридцать таких же. И послезавтра ещё. Вы порядок строите, а поток его размывает. Я здесь это уже год наблюдаю.

Он снял очки и потёр переносицу.

— Хотел бы ошибиться. Искренне хотел бы. Работайте. Да, в общей ординаторской вам отведён стол у окна. Бумаги держите там, а не в бараке. В бараке бумаги гниют вместе со всем остальным.

Спорить я не стал.

Отчасти он был прав. Порядок в одном бараке войну не лечит.

Я попрощался и вышел.

Двор лежал тёмный. Из окон терапевтического корпуса доносился глухой кашель. Возле мертвецкой снова стояли сани.

У ворот я поднял воротник и зашагал к дому.

Десять минут по морозу немного вправили голову. День вышел суматошный, но не бестолковый. Я не вылечил двести человек и даже не разобрался толком с большинством из них. Зато теперь знал, кто может умереть ночью и почему.

Настоящая работа начнётся завтра.

По дороге я зашёл в аптеку и купил аптекарские весы. Они мне ещё пригодятся.

Потом свернул в наш двор и остановился.

Нет, сон пока откладывался.

У поленницы, притопывая на снегу и пряча руки в рукава, стояли трое мужчин. Лицом к моей лестнице и явно кого-то ждали.

Увидев меня, они разом подобрались.

Объявление вышло в утреннем номере.

Значит, по мою душу.

* * *

Глава 13

Один здоровенный, в картузе, двое поменьше. Хм, точно не грабители: грабители не топчутся час на морозе у чужой поленницы, да и лица не те. Лица просительские. Время подходящее, в объявлении стояло с семи до девяти. Стоять на таком морозе — само по себе рекомендация.

— Ко мне, господа? По объявлению?

— Так точно, — ответил за всех самый плечистый и, несмотря на холод, стянул с головы помятый картуз.

— Тогда порядок такой. Я поднимаюсь, вы заходите по одному. Кто первый пришел, тот первый и идет. Остальные ждут во дворе.