Разговаривать я решил во второй квартире. В свою пускать незнакомых людей не хотелось, а эту им все равно показывать. Я принес от себя лампу, табурет и банку крупной соли, лампу поставил на подоконник. Печь топилась, лед со стекол сползал, но от стен еще тянуло холодом. Лампу я поставил так, чтобы свет падал на дверь: кто входит, тот весь на виду. Старый прием, работает безотказно.

Первым вошел мужчина неопределенного возраста в потертом пальто. Снял шапку и поклонился. Взгляд заискивающий, бегающий.

— Прохор Зотов, господин доктор. Бывший ротный фельдшер. Имею опыт по земской больнице. Фармакопею знаю-с, латынь разумею.

Говорил он хорошо, но от него тянуло мятными леденцами. Дешевый способ перебить вчерашний перегар. Лицо одутловатое, на носу и щеках красная сеточка лопнувших капилляров. Стаж у сеточки многолетний.

— В земской я при докторе Успенском состоял, в Костромской губернии, — частил он дальше. — Порошки развешивал, микстуры готовил по прописям, банки ставил, кровь пускал. Все могу-с, вы только испытайте.

Может, и состоял. Может, даже развешивал. Лет десять назад, пока не начал злоупотреблять.

— Фармакопею, значит, знаете, — вздохнул я. Не хотелось поступать жестко, но куда деваться. А может, и что-то поймет сейчас. Маловероятно, но все-таки.

— Руки вперед вытяните. Пальцы растопырьте.

Он сообразил, к чему это, и на секунду замялся. Но руки вытянул, что делать. Кончики пальцев мелко, противно дрожали.

— Это с холоду, господин доктор, — быстро сказал он, заметив мой взгляд. — Второй час во дворе стоим-с.

— С холоду дрожь крупная, всем телом. А такая — от другого. Я писал в объявлении: трезвость. Увы. Ступайте.

— Господин доктор, — он понизил голос, — я ведь и за тридцать пойду. И за двадцать пять, на испытание. Вы человека без куска хлеба оставляете.

— Кусок хлеба у вас есть, вы его пропиваете. Это разные вещи.

Он приоткрыл рот, собираясь возразить, посмотрел мне в лицо и передумал. Махнул рукой, как человек, которому отказывают не в первый раз, и побрел вниз по лестнице. Внизу хлопнула дверь.

Жаль его? Да, конечно. Но я не могу поставить под угрозу жизни больных. Уйдет в запой, температурный режим помещения нарушится, и конец всему.

Вторым поднялся здоровенный плечистый парень с широким простодушным лицом, тот самый, что отвечал за всех во дворе.

— Трофим Шилин, вашбродь! Санитаром был, в Первом Сибирском корпусе! Силы во мне много: тяжести носить, полы драить, дрова колоть — все могу. Как вол работать буду!

Он стоял посреди пустой кухни, как шкаф, и мял в руках картуз.

— Где раненых таскал?

— Под Ляояном, вашбродь, и на Шахэ! С позиций до перевязочного, по восемь верст случалось. Двоих разом уносил, коли легкие.

— Верю.

— А еще я, вашбродь, покойников не боюсь! Иные брезгуют, а мне что. Человек и человек.

— Ценное качество.

Я посмотрел на его руки. Крестьянские, привычные к плугу и топору. Пальцы толстые, как сардельки, под обломанными ногтями многолетняя грязь, которую не возьмет никакое мыло.

— Сила — это хорошо, Трофим, — сказал я мягче, чем собирался. — А весы аптекарские знаешь? Миллиграммы отмерить сумеешь?

— Никак нет, вашбродь! — бодро гаркнул он. — Но вы покажите, я мигом обучусь!

Не обучится. Мужик честный, работал бы как вол, тут он не соврал. Только гирьку в полграна он этими пальцами даже не подденет. В барак бы его, санитаром, — там бы ему цены не было. Но в барак нанимаю не я, а сюда он не годится. Ему бы труд попроще, а у меня не дровяной склад.

— Подожди пару дней. Мне сперва нужен человек с опытом. Если никого не найдется, поговорим с тобой еще раз.

Он потоптался, надел картуз, снова сдернул его на прощание. Просиял так, будто его уже взяли, и загрохотал сапогами по ступеням.

Двое из троих мимо. Что ж, объявление свою работу сделало: отсеяло город до трех человек, а дальше уже приходится самому.

Третий вошел тихо. Жилистый мужчина лет тридцати пяти, одет бедно. Шинель, старая выцветшая гимнастерка без погон, стоптанные сапоги. Но гимнастерка выстирана, воротничок подшит свежей белой тканью, а сапоги вычищены дегтем до блеска. Бедность бывает разная. Эта опрятная.

— Имя?

— Семен Лутков, господин доктор.

Голос спокойный, без заискивания. Он молча достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист.

— Рекомендация от старшего ординатора Мукденского госпиталя. Работал старшим санитаром, прикомандированным к аптеке. За провизора не могу, но кое-что умею. Помогал во всем.

Я развернул лист. Бумага настоящая: штамп госпиталя, подпись, казенные обороты. Но больше бумаги мне понравились его руки. Жесткие, рабочие, с аккуратно подстриженными чистыми ногтями. На войне чистые ногти не щегольство, а характер.

— Почему из Мукдена ушел?

— Ранен был. В плечо, выздоровел, но в строй не вернули, списали в тыл. С тех пор кормлюсь поденной работой: грузил на станции, дрова пилил. Работа эта не по мне, я к аптечному делу привык. Да хоть бы даже не в аптеке работать, а чем-то поприличней заниматься.

— Что в аптеке делал?

— Посуду мыл и стерилизовал. Порошки растирал в ступке и развешивал, под надзором провизора. Сигнатуры клеил, растворы разносил по отделениям. Спирт принимал и сдавал по записи, до золотника. За полгода недостачи не случилось ни разу, о том в бумаге сказано.

Про спирт он ввернул не зря. Понимает, о чем на самом деле спрашивают, когда спрашивают про аптеку.

— Сигнатуры читать умеешь?

— Печатные разбираю. Латыни не знаю, но названия помню на вид: где кислота, где опийная настойка, где наружное. Путать их нельзя, с этого в аптеке служба и начинается.

Правильный ответ. Хуже нет помощника, который знает наполовину и стесняется переспросить.

Из саквояжа я достал деревянную коробочку с латунными весами и набор гирек размером с ноготь. Рядом поставил соль.

— Отвесь мне один скрупул и два грана. Соль вон из банки.

Скрупул и два грана — это чуть больше грамма с третью. На глаз такое не отвесишь, тут либо умеешь работать с весами, либо нет.

Семен не суетился. Проверил, ровно ли стоит коромысло, взял пинцет, привычным скупым движением подцепил крошечные гирьки и положил на чашу. Потом кончиком ножа отсыпал соль на другую, по нескольку крупинок за раз, пока стрелка не замерла посередине. Ни одна крупинка не упала мимо.

Я удовлетворенно кивнул. Семен тем временем окинул взглядом пустую кухню и закрытую дверь в комнату.

— Господин доктор, — вдруг сказал он, кивнув на дверь. — Если вы тут аптеку под мази или капли разворачивать думаете, пустая комната вам не сгодится. Полки нужны.

Я прищурился:

— И что предлагаешь?

— Плотницкое дело я от отца знаю, рукастый. Инструмент свой есть. Купите сосновых досок и гвоздей, я за день ту комнату от пола до потолка полками зашью. Хоть под банки, хоть под бутыли. Все по отвесу сделаю, не рухнет. Даже красиво будет, глаз порадуется.

Идеальный кандидат. Чистоплотный, исполнительный, аптекарь и плотник одновременно. Такие на дороге не валяются.

— Условия такие. Жалованье сорок рублей в месяц. Жить будешь здесь же, на кухне, койку купишь себе сам. Деньги на еду выдаю отдельно. Но два правила. Первое: ни капли спиртного. Ни по праздникам, ни с мороза. Второе: все, что происходит в этой квартире, все, что мы тут будем варить, резать или прибивать, — тайна. От всех. Понял?

— Понял, господин доктор. — Семен серьезно кивнул. Ни удивления, ни лишних вопросов.

— Спрашивай, если есть что.

— Один вопрос. Харчи — сам себе готовлю?

— Сам, на этой плите. Деньги на еду отдельно, я сказал. Пить чай ко мне не набивайся, я его пью один.

— Понял, — повторил он, и мне показалось, что в глазах у него мелькнуло что-то похожее на одобрение. Наверное, правильно, что я поначалу выгляжу суровым. Таков привычный образ хорошего начальника. А дальше посмотрим. Все будет зависеть от него.

— Ночевать когда переберешься?