— Завтра с утра, если позволите. Койку днем куплю на толкучке, а до этого и на полу перебьюсь, у печи. Мне не привыкать.

— Полки по трем стенам, от пола до потолка. Проходы чтобы остались, у окна место под стол. Печь топить придется так, чтобы держалось тепло, но не жара. Градусник повешу сам и покажу, что мне нужно. Даже не один градусник, а несколько. Вдруг один сломается.

Семен кивал, глядя уже не на меня, а на стены. Прикидывал доски.

Внизу загремело, по лестнице затопали, и в дверь просунулся Ковалев.

— Господин доктор, принимайте товар.

Двое китайцев-грузчиков втащили одну за другой четыре корзины, переложенные соломой. Склянки с широким горлом, литровые бутыли, аптечные банки. Я вынул одну наугад, посмотрел на свет, провел пальцем по горлышку. Чистая, без сколов. Вынул еще пару из другой корзины, потом из третьей. То же самое. Ковалев наблюдал молча и спокойно. Понимал, что принимают товар, а не проверяют его честность. Первая партия, сотни полторы.

Семен, не дожидаясь распоряжения, принял у грузчиков последнюю корзину и отнес в комнату сам.

Ковалев подал бумажку с расчетом: цена, его пять процентов, все столбиком, копейка в копейку. Я расплатился.

— Прохор Данилович, еще дело. Сосновых досок на полки в комнату и гвоздей к ним. Сколько надо, он скажет. — Я кивнул на Семена. — Как привезут, начнет работать.

Ковалев смерил Семена взглядом. Кивнул.

— Доски сухие надо, — сказал Семен. — Сырая сосна поведет, полки перекосит. И гвоздей два размера.

— Есть у меня сухая, с лета лежит, — отозвался Ковалев. В голосе у него появился интерес. — Завтра утром сделаем.

Эти двое, думаю, договорятся.

Семен ушел ночевать к себе: кухня за сутки прогрелась только до того, что вода в ведре перестала замерзать. Решили, что утром он придет с вещами и возьмет на себя обе печи.

Я запер двери и вернулся к себе. Стянул сапоги, сел на кровать и прикинул, что дальше. Посуда есть, человек есть, завтра будут доски. Еще нужны спиртовка, кастрюли, сито, марля, воронки, градусники — это все покупается за день в любой лавке и подозрений не вызывает. Труднее будет с остальным, но об этом голова пусть болит потом. Сначала полки, тепло и чистота.

Снизу, из лавки, глухо доносилось, как Ковалев двигает ящики, закрываясь на ночь. Надежный дом. Для того, что я затеял, лучше не найти: хозяин молчит, потому что ему платят, сосед на площадке теперь свой, а больше тут никого.

Дело сдвинулось. Я загасил лампу и уснул раньше, чем успел додумать мысль до конца.

Утром я вышел затемно, и Семен уже стоял у лестницы. С солдатским мешком за плечом и деревянным ящиком в руке — инструмент, надо полагать. Мешок тощий: все имущество человека умещалось за одним плечом. Пришел раньше, чем уговаривались.

Я отдал ему ключ, показал сарай с дровами и бочку у крыльца.

— Первым делом обе печи. Потом перемой все склянки в горячей воде с содой, просуши и расставь у теплой стены. Еда — вот, на первые дни. — Я дал ему три рубля. — Вернусь вечером, проверю.

— Слушаюсь.

Улица просыпалась. У пекарни грузили в сани лотки, китаец-водовоз долбил лед на бочке, от вокзала тянулся обоз. У госпитальных ворот стояли сани, и по двору уже несли носилки. Здесь утро начиналось раньше, чем везде.

В восемь я сидел в кабинете главного врача, на том же стуле у стены. Табачный дым висел слоем уже с утра. Дежурный докладывал по журналу: за ночь поступило восемь, самотеком с вокзала, — трое обмороженных, двое кишечных, трое раневых. Умерло четверо, из них двое во втором хирургическом, у меня. Один — тот, вчерашний, с упавшей температурой: с ним все было понятно еще на утреннем докладе. Второй — запасной с гангреной, из-за ширмы.

— Принятые с поезда размещены, — закончил дежурный.

— Ясно, — сказал Сазонов. — Дальше.

Происшествий за ночь не случилось, если не считать очередной драки в пятой палате непонятно из-за чего. Драчуны получили подзатыльников от санитаров, и их развели по разным углам.

Лебедева повторила про перевязочные материалы, теми же словами, что вчера, и с тем же результатом. Шульц доложил, что спирта отпущено все, что можно, и вставил, что расход по-прежнему превышает всякое разумение; на него привычно не обратили внимания. Явно намекал, что надо как-то бороться с воровством, но пока без толку. Гуров доложил про дрова и про дезинфекционную камеру, в которой текла вода.

Все одно и то же. Новое утро почти повторение прошлого.

Сазонов распорядился насчет операционной: с десяти Вельский, с двух Левицкий.

— У меня три случая, — сказал Вельский. — Резекция плеча и два осколочных. Прошу до двух операционную не занимать и наркотизатора дать одного на все три.

— Вадим Александрович, списки на выписку сегодня будут? — спросил Сазонов.

— К полудню будут.

Он кивнул и перевернул лист. Госпитальная машина скрипела, но крутилась.

Я слушал вполуха и смотрел через стол на Вельского.

Сначала смотрел от нечего делать. Потом внимательно.

В кабинете стоял полумрак. При таком свете зрачки у любого человека расширены. У Вельского они стояли точками. Булавочные головки за стеклами золотого пенсне.

И он чесался. Не как нервный человек, а мелкими, смазанными движениями, будто его щекотал пух: потер кончик носа, тронул шею над воротничком, провел ногтем по тыльной стороне ладони. Через минуту опять нос. Сам он этого, судя по всему, не замечал.

При этом говорил он внятно и по делу. Спорил с Сазоновым, называл цифры, торговался за операционную. Руки, по обыкновению, держал на столе — длинные, белые, ухоженные. Голова работала.

Морфий. Он дает выброс гистамина в кровь, кожа зудит, и человек под дозой постоянно, бессознательно почесывается. Эту моторику я знаю. К ней прилагался цвет лица: сероватый, восковой, пока несильно, но заметно, если знать, куда смотреть. И сухая кожа. Вчера я ничего этого не увидел, потому что не обратил внимания, было не до того. Сегодня посмотрел.

Удивляться, кстати, нечему. Морфий в госпитале — вещь такая же привычная, как йод. Шприц в каждом отделении, ампулы под отчет, но отчет пишет тот же, кто назначает. Врач работает много, спит мало, и однажды пробует снять усталость самым простым и доступным способом. Помогает. Потом помогает еще раз. А через полгода он уже не усталость снимает, а глушит ломоту и врет себе, что бросит когда захочет. Я таких видел. Заканчивают все одинаково.

Оперирует он, судя по разговорам, хорошо, и отделение у него образцовое. Пока. Морфинист за операционным столом — это может быть ненадолго.

Очень интересно, однако. Старший ординатор чистой хирургии, оперирует каждый день. Знают об этом коллеги? Или знают и молчат, потому что говорить себе дороже?

Я отвел глаза. Не мое дело. Точнее, пока не мое.

Расходились после совещания все разом, в дверях стало тесно. Вельский прошел мимо, кивнул мне, будто хотел что-то сказать, но передумал. Вблизи стало видно то, что скрадывал полумрак: кожа на скулах сухая, с мелким шелушением, но воротничок свежий, запонки золотые. Аккуратный человек. Аккуратные держатся дольше всех — зато потом быстро летят в пропасть.

Барак за сутки не стал раем, но порядка всё-таки стало больше. Уже что-то.

Я собрал в ординаторской отделения всех, кого можно было ненадолго оторвать от работы: Гольдина, Мухина, Снегирёва, Савельева и старшую сестру Агееву.

— Времени мало, поэтому коротко. С сегодняшнего дня вводим два новых правила. Первое касается свежих огнестрельных ран. Узкую сквозную пулевую рану без перелома, сильного кровотечения, размозжения, занесённой грязи и кусочков ткани без нужды не расширяем. Чистая повязка, покой и наблюдение. Но осколочные, рваные и загрязнённые раны наглухо не зашивать. Особенно если внутри обрывки шинели, земля, раздробленная кость или мёртвая ткань.

Гольдин осторожно поднял руку.

— Про вторичный шов писали. Я читал. Но у нас так не слишком принято.