Слесарная мастерская нашлась неподалеку, в ряду таких же мелких лавок: жестянщик, потом сапожник, потом слесарь. Вывеска на двух языках, и по-русски написано с ошибкой.

Внутри было темно и тесно. Хозяин, немолодой китаец в стеганой куртке и суконных нарукавниках, сидел у верстака и точил что-то мелкое и непонятное. Стены увешаны заготовками: связки ключей всех видов, замки в разной степени разобранности, дверные пружины, петли.

Я выложил обе жестянки на верстак и открыл.

Он посмотрел. Взял одну, поднес к окну, повернул к свету. Потом молча полез в ящик, покопался и достал горсть заготовок с толстой бородкой. Приложил одну к оттиску, отложил. Приложил вторую. Кивнул.

Ни одного вопроса. Ни про то, чей это ключ, ни про то, зачем русскому доктору в шинели дубликат. Мне даже стало любопытно, сколько таких заказов он делает в неделю и для кого.

— Цена?

Он показал на пальцах: тридцать копеек. Потом ткнул в маленькие часы на гвозде и провел пальцем от одной цифры к другой. Пятнадцать минут.

— Жду здесь.

Он придвинул мне табурет и вернулся к верстаку. Работал он быстро и без суеты. Зажал заготовку в тиски, обвел оттиск, потом взял напильник и стал снимать металл, время от времени примеряя бородку к мылу. Опилки сыпались на пол. Раз в минуту он дул на заготовку и сверял силуэт.

Мальчишка лет двенадцати принес мне чаю в маленькой чашке без ручки, поставил и ушел. Чай оказался неплохой и горячий. Я сидел, пил и смотрел, как из куска железа делают то, чего в природе не было.

Скоро он снял ключ с тисков, зачистил заусенцы, обмахнул тряпкой и подал мне. Ключ был теплый.

Я расплатился и убрал ключ во внутренний карман, отдельно от своих, и забрал мыльные оттиски.

Вечером я объявил, что задерживаюсь с документацией.

Повод был не выдуманный. Скорбные листы во втором хирургическом велись так, что по ним нельзя было понять ни когда человек поступил, ни что с ним делали. Часть заполнял Гольдин, часть фельдшера, часть вообще неизвестно кто, огрызком, чуть ли не поперек графы. При такой отчетности я через месяц не смогу доказать даже самому себе, что смертность у меня снизилась.

Я велел принести все листы по палатам, разложил на четырех столах ординаторской и сел разбирать.

Работа оказалась долгая и все-таки полезная. К восьми часам я знал свое отделение так, как не узнал бы за месяц обходов: кто поступил с чем, кого оперировали дважды, у кого температура пошла вверх на пятые сутки, а у кого вообще нет записей за неделю.

Завел отдельную тетрадь, разграфил и стал переносить в нее главное: фамилия, что было, что сделано, число, исход. Это уже для себя.

Барак затих. Ходячие улеглись, лампы прикрутили, у печей остались дежурные санитары. Было слышно, как кто-то разговаривает во сне и как Гнатюк шепотом, что для него означает обычный человеческий голос, распекает санитара за то, что он что-то не так сделал.

В половине десятого я потушил в ординаторской лампу и вышел во двор.

Ночь стояла ясная и морозная, снег под фонарем у конторы блестел. В окнах кое-где еще горел свет, а корпус чистой хирургии стоял почти темный: светилось только окно дежурной комнаты у входа.

Санитар на входе сидел на табурете под лампой, в свежем халате, и клевал носом над раскрытой книжкой. При моем появлении он вскочил. Спрашивать, что мне здесь нужно, он не стал, да и не имел никакого права.

Коридор чистого отделения выглядел… чисто. Так, как ему и полагается. Кабинет старшего ординатора помещался третьим справа.

Я постучал костяшкой, для порядка. Тишина. Вот бы умора, если б Вельский отозвался.

Ключ вошел туго, и на первой четверти оборота я решил, что мастер что-то недопилил. Потом замок все-таки щелкнул. Я быстро зашел внутрь и достал из кармана электрический фонарь. Батарея за дорогу от Петербурга подсела, новую тут искать надо, но для моих целей сойдет. Света хватало.

Кабинет маленький и до отвращения аккуратный. Письменный стол под зеленым сукном, кресло, книжный шкаф со стеклянными дверцами, вешалка, на вешалке чистый халат. На стене диплом в рамке и фотография какой-то клиники с колоннами. На подоконнике герань в горшке, ухоженная. На столе бювар, чернильный прибор, стопка оттисков статей, и с краю мензурка с водой на два пальца, из которой, судя по всему, запивают что-нибудь порошковое.

Я начал с ящиков стола, снизу.

В нижнем были бумаги, отчеты, оттиски, переписка с редакцией «Русского врача». В среднем письменные принадлежности, сургуч, коробка перьев, две пачки визитных карточек. Все разложено по отделениям, ничто не валяется.

Верхний ящик не выдвинулся: заперт. Но замок в нем такой, что его открывают ногтем. Держался на честном слове, но я сегодня был нечестен и подцепил язычок кончиком зонда, который на этот случай лежал у меня в кармане, и ящик открылся. Какое коварство.

Внутри лежали какие-то бумаги, книга, а еще плоская английская жестянка из-под пастилок от кашля.

В жестянке, на слое чистой ваты, стеклянный флакон с притертой пробкой, без сигнатуры (ярлычка). Рядом с ним лежал продолговатый футляр черной кожи, потертый по углам.

Флакон я вынул и поднес к щели в фонаре.

Морфий.

Точно он.

Белый, отличного качества. Не сероватый, не желтоватый, не слежавшийся комками, как то, что дают в военные госпитали. Совсем другое. Мелкие игольчатые кристаллы, острые, блестящие, рассыпчатые, как свежий снег в мороз.

Я поставил флакон, взял мензурку и посмотрел на воду. Запаха нет, обычная вода.

Кончиком зонда я подцепил щепоть и сбросил в воду.

Кристаллы пошли ко дну и растворились на полпути. Ни хлопьев, ни мути, ни комков, ни белесого облачка, которое казенный морфий дает даже после того, как его трясешь и греешь. Вода осталась прозрачной.

Все понятно.

Морфий такой чистоты в Россию на фронт не идет. Это немецкая работа, штучный товар, который стоит соответственно. Даже здесь, в Харбине, где через город течет все и в обе стороны, такой флакон надо не купить, а достать, и достают его не в аптеке на Китайской. Жалованья старшего ординатора на такой не хватит, особенно если учесть, что еще нужно снимать квартиру и что-то есть.

Воду из мензурки я вылил в горшок с геранью, а мензурку долил из графина до прежней черты.

Футляр открывался на кнопку. Внутри, в гнездах синего бархата, лежал шприц.

Не наш «Рекорд» из укладки. Правацевский, французский, стекло в оправе, оправа с серебряными кольцами и насечкой. Три иглы в отдельных гнездах, тонкие до того, что в фонарном свете они казались волосками. Платина, не иначе.

Тончайшая игла нужна для одного. Чтобы не оставлять на руках следов, которые может увидеть коллега.

Я закрыл футляр и положил его точно так, как он лежал, углом к стенке ящика. Флакон на вату, жестянку на место. Прикрыл ящик, придержал язычок, дал ему стать.

Поскольку Вельский не может платить за морфий, значит, платит за него не он. Очень логично, черт побери.

Тогда кто же? Богатая любовница? Возможно, но крайне маловероятно. Скорее всего те, для кого он внимательно слушает рассказы офицеров о расположении войск.

Я погасил фонарь, убрал его во внутренний карман и вышел, притворив за собой дверь. Ключ повернулся мягко, со второго раза.

Санитар, когда я выходил, поднял голову и тут же опустил ее обратно. Ничего интересного для него.

* * *

Глава 16

До своего двора я не дошел шагов тридцать.

У дома стоял человек. Стоял давно: снег вокруг был утоптан в твердую площадку, а сам он переминался и даже слегка подпрыгивал от мороза. Услышав мои шаги, он перестал прыгать и шагнул навстречу, под свет из окна лавки.

Средних лет, обычная одежда, лицо простое, ничем не примечательное. Похож на чиновника. Руки держал на виду. Не грабитель, скорее всего.