— Вадим Александрович?

— Допустим.

— Вы записку оставляли. В лавке. — Он говорил вполголоса. — Вас просят прибыть. Сейчас. Извозчик за углом.

Про записку знали трое: я, продавец, и тот, кому она предназначалась. Значит, свои. Либо чужие, которые успели добраться до продавца, но тогда все настолько плохо, что уже почти не имеет значения, поеду я или нет.

— Едем.

Извозчик и вправду ждал за углом. Стоял, похоже, не пять минут. Мы сели и поехали. Мой спутник за всю дорогу не сказал ни слова. Я тоже молчал и смотрел по сторонам.

Повезли не к лавке. Сначала по Китайской, где еще светились рестораны и у подъездов мерзли ночные извозчики, потом свернули в улицы потише, где фонари стояли реже, а заборы выше. Я не спрашивал куда. Довезут — увижу. Хотя подумал, что пистолет бы не помешал. Пусть даже браунинг Мищенко. С ним как-то спокойнее. Может, брать оружие с собой на работу и невзначай показать Вельскому? Вдруг скажет — боже мой, теперь я понял, как вы были правы!

Остановились у деревянного дома за глухим забором. Человек толкнул калитку, провел меня через темный двор к крыльцу и постучал: два раза, потом еще раз. Открыли быстро.

Ракитин собственной персоной. Батюшки, какая встреча. Легок на помине, как вся нечистая сила.

В штатском, в расстегнутой тужурке, комната почти пустая, на столе самовар, пирожки, стакан чая и пепельница с двумя окурками. И еще моя записка.

Пожал руку, чуть ли обниматься не кинулся. Встреча старых друзей, черт побери.

— Здравствуйте, здравствуйте, доктор. Проходите, садитесь. «Найдите меня срочно. Петербургский врач», хаха. Ценю вашу манеру излагать сообщения. Ни одного лишнего слова. То есть почти. Вообще-то и такое писать не следует. Никаких признаков, по которым вас могут хоть немного вычислить. Хотя это вина того человека, который вас встречал. Он мог сообщить, что сказать на случай, если его вдруг не будет. Но ничего, я ему все как-нибудь объясню. Доходчиво. Чаю хотите?

— Здравствуйте, Андрей Платонович. Не ждал вас увидеть. Спасибо, не очень. Домой хочу. Дел много. Мало того, что устаю на работе, так еще вечером не больно-то отдохнешь.

— Я себя тоже здесь не ждал. — Он усмехнулся. — Однако вот он я. Николай Богданович уехал. Срочно, по службе. Куда и надолго ли, сказать не могу. Пока его нет, ваши дела поведу я лично. Считайте, что вам повезло. Или не повезло, это как посмотреть. Предлагаю все-таки выпить! Причем чаю!

— Хорошо, уговорили.

Ракитин налил из самовара чай и пододвинул мне тарелку с пирожками.

— Ну-с. Что у вас стряслось такого, что вы записки пишете?

Я рассказал. По порядку, без оценок, специально спокойно. Сначала факты, возможные выводы в конце.

Вельский, Леонид Аркадьевич, старший ординатор чистой хирургии. Суженные в точку зрачки по утрам, восковая кожа и прочее. Морфинист со стажем, тут я готов ручаться дипломом, которого у меня нет. Дальше офицерская палата: штабс-капитан с простреленным плечом, который на всю палату выкладывал свежие штабные новости, в частности, ссору Ренненкампфа с Бильдерлингом и трехверстную дыру на стыке корпусов у деревни Ванцзявопу (не спрашивайте, как я запомнил их фамилии и название деревни). И Вельский, которого в этот момент звали по делу, а он остался сидеть и внимательно дослушал до последнего слова, хотя и не задав ни одного вопроса.

Ракитин слушал, не перебивая, чуть склонив голову набок.

— Дальше я сделал одну вещь, — сказал я, — в ее правильности я не совсем уверен.

— Уже совсем интересно. Продолжайте.

Я и продолжил. Шкаф с ключами у старшей сестры. Мыло в жестянках. Слесарь-китаец. И далее. Смеркалось, как пишут классики русской литературы. Ночь, улица, фонарь, аптека… То есть нет. Ночь, кабинет, верхний ящик. Флакон, морфий такой чистоты, какой в казенные госпитали не поступает и в аптеках здесь не продается. Рядом французский шприц, иглы толщиной с волос, чтобы не оставлять на руках следов, которые заметит остроглазый коллега. На жалованье старшего ординатора такое не покупают, даже если не есть и не платить за квартиру.

Ракитин молчал. Долго, секунд десять. Потом побарабанил пальцами по столу.

— Теперь послушайте меня. За то, что заметили и сообразили, хвалю. Голова у вас работает, и очень правильно. Но такая самодеятельность опасна. Вы понимаете, что было бы, застань вас там санитар? Или еще кто-то? Скандал, разбирательство, доктор Дмитриев роется ночью в чужом кабинете. Вы кончены как врач, а заодно кончено все, ради чего вас сюда везли и устраивали. Вся работа под нож. Больше пожалуйста такого не делайте, хорошо?

— Да. Убедили.

— Отлично, что убедил. — Он отхлебнул чая и продолжил уже спокойно, насмешливо-деловым тоном. — Теперь по существу. То, что вы принесли, любопытно. Очень любопытно, скажу вам прямо. Но давайте разложим, что у нас есть на самом деле. Есть морфинист. Это не преступление, это несчастье, и таких докторов по империи, увы, не один и не два. Есть морфий не по средствам. Уже теплее, но и тут десять невинных объяснений: наследство, карты, щедрая дама, богатый пациент из благодарных. Есть интерес к сплетням. Но за это, согласитесь, даже выговора не дают. Для суда — ничего. Для интереса — более чем достаточно.

— И что же дальше?

— Дальше мы возьмем господина Вельского под наблюдение. Тихое, аккуратное, нашими людьми, и это уже не ваша забота. Посмотрим, где он бывает, с кем обедает, кому пишет и кто приносит ему такой замечательный морфий. Если за ним кто-то стоит, рано или поздно эта ниточка себя покажет. А вот дергать за нее сейчас нельзя. Спугнем — и он ляжет на дно, а те, кто за ним, если таковые действительно есть, обрежут концы. Поэтому пока никаких решительных мер.

— От меня что требуется?

— От вас требуется самое трудное. То есть ничего. — Ракитин поднял палец. — Не следить, не коситься, не проверять его по мелочам. Забудьте, что вы что-то видели. Работайте, лечите, ругайтесь с ним на совещаниях из-за ваших повязок сколько душе угодно. Это даже полезно: человек, который с ним на ножах по науке, подозрений у него не вызовет. Худшее, что вы можете сделать, — это вдруг стать с ним любезным.

— Об этом можете не беспокоиться. Любезничать с ним меня не тянет.

— Вот и славно. — Он постучал карандашом по папиросной коробке. — Про дыру у Ванцзявопу передам сегодня же, кому следует. Заделают ее или нет, не знаю, армейское начальство штука упрямая, но знать про такое обязаны. А штабс-капитану вашему языкатому кто-нибудь со временем объяснит, что палата не офицерское совещание. Но это пока для нас не самое важное.

— Понятно, — ответил я, прихлебывая чай и налегая на пирожки. С мясом, вкусные. Есть-то хочется, несмотря ни на что.

Ракитин допил чай и отставил стакан.

— Теперь о том, ради чего я вас все равно бы на днях выдернул. Записка ваша только ускорила дело. Послезавтра вечером будьте дома и будьте готовы. Пойдете с нашим человеком в ресторан.

— В ресторан. О как.

— Именно. Оденьтесь в лучшее, что у вас есть. Штатское приличное найдется?

— Относительно приличное — да. А зачем в ресторан, осмелюсь спросить? Если на встречу с губернатором, то, боюсь, настолько приличного гардероба у себя я не сыщу.

— Нет, не с ним. Хотя к власти в городе человек, с которым вас там познакомят, имеет отношение, да еще какое.

— А нельзя ли поподробней? С кем хоть встреча будет и зачем?

— Позже все узнаете. — Он встал, и я поднялся следом. — Игра начинается. Та самая, ради которой все это затевалось: и госпиталь ваш, и квартира, и легенда. И игра, поверьте, будет большая.

— Я почему-то так и думал, что отсидеться в гнойном бараке мне не дадут. Отыскали меня и там! Эх, такое теплое и спокойное место…

— Да, отыскали. Иначе вам будет скучно. — Он засмеялся. — Отдыхайте, доктор. Вас довезут, но не до подъезда, пройдетесь немного пешком. Конспирация — наше все. Спокойной ночи.

Довезли меня, как и обещали, не до конца. Последний квартал я прошел пешком, по пустой улице, и мороз к ночи стоял такой, что снег не скрипел, а взвизгивал (преувеличиваю, но ненамного).