Идти куда-то на обед было некогда, поэтому ели в ординаторской, все вместе, у самовара, до этого отправив гонца за покупками. Смеялись, болтали о чем-то. Мухин рассказывал, как в Томске студенты жгли на масленицу чучело профессора фармакологии.

Гольдин дождался, пока все выйдут, и подошел ко мне.

— Сегодня не звал, — сказал он тихо.

— Вельский?

— Он. Я уж думал, может, я себе вообразил лишнего.

— Не вообразили. Не звал — и не надо. Позовет.

Он ушел, а я стал думать, что Вельский либо потерял интерес, либо занят чем-то поинтереснее. Первое маловероятно.

Вторую половину дня я убил на бумаги. Требование на спирт, требование на марлю, требование на резиновые трубки и бутыли, и все это по форме, на бланках, с подписью Сазонова. К Гурову я пошел сам, с пачкой заполненных бланков.

Гуров пил чай из стакана и читал мои требования так, будто искал в них подлог.

— Спирт, — сказал он и постучал ногтем по строке. — У вас в отделении что, лаборатория?

— У меня в отделении двести гнойных, Илья Матвеевич. Спиртом я обрабатываю руки и кожу вокруг ран.

— Карболовая кислота дешевле в шесть раз.

— Карболовая кислота дешевле в шесть раз и разъедает руки моим фельдшерам до трещин, а через трещины к ним заходит все то, что лежит у меня в бараке. Один врач с флегмоной кисти обойдется казне дороже нескольких литров спирта.

Он уважительно посмотрел на меня поверх бланка. Считать он умел, в этом ему не откажешь.

— Написано правильно. — Гуров придвинул к себе чернильницу. — Выпишу. Только имейте в виду, доктор: спирт со склада уходит быстрее всякой марли, и уходит он не всегда в раны. У меня за прошлый месяц по госпиталю сорок два штофа, но я не встречал еще ни одного отделения, где бы его хватало.

— В моем отделении спирт выдает старший фельдшер под запись, и бутыли стоят в шкафу, ключ от которого у меня в кармане.

— Все так говорят.

— А вы проверьте.

Он не стал проверять. Он выписал требование, промакнул и отдал, и на этом наше общение на сегодня закончилось.

В коридоре конторы навстречу шел Вельский с папкой под мышкой. Мы разошлись, кивнув друг другу. Пенсне блеснуло, дверь в конце коридора хлопнула.

И все. Больше он мне за день на глаза не попадался.

Барак я обошел еще раз в шестом часу, уже при лампах. Артиллерист спал, в бутыли под койкой стояло на два пальца мутной жидкости. Унтера с предплечьем перевели к окнам. Стрелок с бедром был тяжелым, но температура к вечеру не поднялась выше тридцати восьми и трех, а это после сегодняшнего разреза было хорошим знаком.

За ширмами в дальнем углу за день никого не прибавилось. За вчера и за сегодня мы потеряли троих, и все трое были из тех, кого привезли уже с газом под кожей, то есть из тех, кого не спасают нигде и никак.

Я записал все в тетрадь, сдал дежурство Мухину и пошел домой.

Мороз к вечеру стал жестче. Под подошвами скрипело, и над Пристанью стоял дым от тысячи печей, прямой, как по нитке, потому что ветра не было совсем. Я шел и по привычке смотрел в темные витрины.

Его я заметил во дворе, у поленницы.

Человек стоял так, чтобы его было видно от калитки, и не прятался. Тот же человек, который привозил меня к Ракитину.

— Добрый вечер, Вадим Александрович.

— Добрый.

— Просили напомнить. Сегодня.

— Помню.

— Полчаса вам хватит?

— Хватит и двадцати минут.

— Не торопитесь, — сказал он. — Полчаса. Оденьтесь хорошо. Я подожду у ворот, в санях.

Он повернулся и пошел со двора, а я поднялся к себе.

Костюм был приготовлен заранее. Английское сукно, темно-серое, в едва заметную полоску. Я быстро вымылся, надел свежую сорочку с крахмальным воротничком, повязал галстук и влез в жилет. Пальто с бархатным воротником висело в шкафу. Котелок лежал на шкафу сверху.

Пенсне я оставил в коробке. Пенсне было частью другой роли, а в этой оно ни к чему.

В зеркало я посмотрел один раз. Оттуда смотрел прилично одетый человек с серым лицом и красными от бессонницы глазами. Впрочем, для доктора, обиженного судьбой и служащего в гнойном бараке, красные глаза — самая правильная деталь костюма.

К Семену я зашел на минуту.

— Ухожу. Вернусь поздно, может быть, к утру. Термометры проверяй и записывай температуру.

Он посмотрел на мой костюм, на котелок в руке, и не спросил ничего. Наверное, за это ему хорошо бы прибавить жалованье.

Сани стояли за воротами. Я сел, и мы поехали.

…Ракитин сидел за тем же столом и в той же расстегнутой тужурке, только окурков в пепельнице была уйма, а на столе лежала карта Харбина, из тех, что печатает управление дороги.

Он оглядел меня с ног до головы и остался доволен.

— Хорошо. Садитесь. Времени у нас немного, поэтому слушайте и не перебивайте. Перебьете в конце.

Он свернул карту и отодвинул ее к краю стола.

— Сегодня вас познакомят с китайцем. Зовут его Чжао. Для вас — господин Чжао, и никак иначе, даже мысленно, а то однажды оговоритесь. Кто он такой. В Харбине, как вы знаете, есть большие китайские преступные группы, и это не банда с ножами, а несколько торговых обществ, землячеств и артелей, которые между собой родня, кум и сват, и которые держат весь Фуцзядянь и половину Пристани. Опиум, азартные игры, женщины, ростовщичество, скупка краденого с интендантских складов и прочее. На самом верху у них человек пять, не молодые, почти каждому за шестьдесят, и они сидят тихо, потому что богаты и хотят умереть в постели.

— А Чжао не хочет.

— Чжао сорок лет. Чжао не из этой пятерки, и, пока эти пятеро живы, он в нее не попадет. Он ниже, но не намного, и у него под рукой людей больше, чем у иного из стариков. Он давно и упорно смотрит наверх. И тут ему подвернулись японцы.

Ракитин закурил новую папиросу и посмотрел на меня через дым.

— Японцы обещают ему поддержку. Деньгами, оружием, а главное — тем, что после войны, когда они тут все переставят по-своему, наверху окажется он, а не старики. Он им поверил. Будем надеяться, что зря, но сейчас речь не об этом. Нам важно другое: он на них работает, и не из идеи, а на свой карман и на свое будущее. Такие люди порой самые опасные, потому что стараются вдвое.

— И чего он хочет от меня?

— Того же, чего японцы хотят от любого человека при госпитале и при штабных больных. Знать, кто где лежит, кто что говорит, какие части прибывают, куда идут поезда с ранеными и в каком состоянии армия, и что-нибудь еще. Врач знает про армию больше, чем иной полковник, только сам об этом редко догадывается.

— Я догадываюсь.

— Я знаю, поэтому вы здесь и сидите. — Ракитин стряхнул пепел. — Теперь главное. Обычно к такому человеку, как вы, посылают мелкую сошку, чтобы не показывать лица. А Чжао захотел говорить сам. Как вы думаете, почему?

— Потому что отвечает за меня перед японцами.

— Правильно. Он за вас поручится, и если вы окажетесь подставой, отвечать будет он лично. Поэтому он хочет посмотреть на вас своими глазами. Он про себя думает, что видит людей насквозь. Многие про себя так думают, но этот, я вам скажу неприятную вещь, такое впечатление, что и впрямь видит.

— Утешили.

— Утешать себя будете сами, доктор, а мое дело предупредить. Теперь как себя вести. Первое: не набивайтесь. Не слишком показывайте, что вам нужны деньги, до того, как вас спросят. Второе: не отказывайтесь ни от чего. Что бы вам ни предложили и о чем бы ни попросили, соглашайтесь. Даже если вам покажется, что просят чепуху.

— А если попросят не чепуху?

— Все равно соглашайтесь и делайте, а мы посмотрим, что с этим сделать дальше. Отказ на первой встрече — это конец всей работе. И еще. Первые поручения будут пустые. Что-нибудь такое, что можно узнать в госпитальной канцелярии за полчаса. Не удивляйтесь и не думайте, что вас держат за дурака. Вас будут проверять: сделает или не сделает, соврет или не соврет, принесет вовремя или начнет тянуть. Пока не поверят, ничего серьезного вам не дадут.