По нарастающей. Только так это и делается, и никак иначе. Я сам согласился в эту тьму лезть, и жаловаться теперь не на кого.

Печь потрескивала, по потолку ходили отсветы. Я повернулся на бок и, против ожидания, уснул почти сразу.

…Левицкий перехватил меня в госпитальном дворе, у самой проходной. Вид у него был такой, будто он бежал через весь двор специально за мной.

— Вадим Александрович, слышали?

— Я только вошел. Что случилось?

— Ночью привезли подполковника Генерального штаба. Бакаев, Сергей Николаевич, по особым поручениям при начальнике военных сообщений. Тот самый, что станции инспектирует и разгрузку поездов. Стреляли в него на путях, часа в два ночи. Пуля в бедро, артерия перебита. На станции перевязали и к нам. Вельский принимал, в пятом часу.

— Жив?

— Жив. Но нога, похоже, того. — Левицкий поморщился. — Стопа холодная, пульса нет. И главное, из штаба уже дважды присылали справляться о состоянии. Он через два дня доклад должен представить начальнику военных сообщений, а бумаги его, говорят, читает сам Куропаткин. Понимаете теперь, что у нас начнется?

— Понимаю. Ответственность.

— Она самая. Сазонов с шести на ногах, Вельский зеленый. Идемте, сейчас все и услышим.

В кабинете главного врача было тесно и накурено, как всегда. Сазонов сидел во главе стола, серый, небритый, и перед ним лежали ведомости и прочие бумаги. Вельский находился на своем месте, напротив меня, и держал руки на столе. Руки были спокойные. Лицо тоже. Только под глазами лежали тени, каких я у него раньше не видел. Ночь ему выпала не из легких.

— Начнем, — сказал Сазонов. — Николай Осипович.

Дьяконов поднялся с журналом. За ночь принято сорок два человека с одного поезда, все нижние чины. Умерло пятеро: двое в терапии, двое у меня во втором хирургическом, один в солдатском от кровотечения, не успели донести. Происшествий по госпиталю, кроме одного, не было.

— Про одно происшествие отдельно, — сказал Сазонов и отложил ведомость. — Теперь подполковник Бакаев. Из штаба уже неоднократно спрашивали, что с ним. Леонид Аркадьевич, докладывайте.

Вельский заговорил спокойно, но мрачно, взвешивая слова.

— Доставлен в пятом часу утра со станции. Огнестрельное ранение средней трети правого бедра, сквозное. Кость цела, крупного разрушения мышц нет. Поверхностная бедренная артерия пересечена и перевязана станционным врачом выше и ниже повреждения. Сделано, надо отдать должное, грамотно: рану расширил, сосуд нашел, перевязал, жгут снял. Кровотечение остановлено надежно. Но стопа холодная, пульс на ней не определяется, чувствительность снижена. Глубокая бедренная, по всей видимости, не задета: перевязка лежит ниже ее отхождения.

— Ногу сохранить можно? — спросил Сазонов.

— Сейчас она еще жива, за счет окольного кровообращения через глубокую бедренную. Но его недостаточно, это видно по стопе. Если кровоснабжение не улучшится, начнется гангрена, и тогда придется ампутировать, уже в худших условиях и с худшим прогнозом. А улучшиться ему не с чего. Так что, к сожалению, ясно, что нам предстоит делать. Вопрос только в уровне и в сроке.

По столу прошел тихий вздох. Заславский покачал головой. Кто-то сказал вполголоса, что для штабного офицера это конец карьеры, и был прав: без ноги по станциям не наездишься.

— Разрешите несколько вопросов, — сказал я.

Вельский повернул ко мне голову. Пенсне блеснуло.

— Извольте.

— Где именно лежат лигатуры?

— Я сказал: ниже отхождения глубокой бедренной. Обе, с промежутком.

— Сколько времени держали жгут?

— Со слов адъютанта, минут сорок. Он наложил его сразу и сам засек время, толковый оказался поручик.

— Движения пальцев стопы сохранены?

— Слабые, но сохранены.

— Прикосновение чувствует?

— Чувствует. Хуже, чем здоровой ногой, но чувствует. Я проверял иглой, реагирует.

Я посчитал про себя еще раз, хотя считать было почти нечего. Жгут сорок минут — это ничто. Дальше нога жила на глубокой бедренной и коллатералях: плохо жила, впроголодь, но тем не менее. Пальцы двигаются, укол чувствует. Нерв жив, мышцы живы. Окно еще не закрылось.

— Ногу можно попытаться спасти, — сказал я.

Стало тихо. Вельский снял пенсне, протер и надел обратно.

— Если вы о том, чтобы снять лигатуры и сшить артерию конец в конец, то это невозможно, — сказал он ровно. — Концы сосуда разошлись. Кроме того, стенка ушиблена на протяжении: пуля не режет, а рвет и контузит. Стянуть их без натяжения нельзя, а шов под натяжением прорежется в первые же сутки.

— Стягивать не надо. Ушибленный участок мы иссечем до здоровой стенки, а в образовавшийся дефект вошьем отрезок его собственной вены. С другой ноги.

Вот теперь тишина стала полной.

Вельский смотрел на меня секунд пять. Потом заговорил, и, к его чести, он не засмеялся и не сказал «ерунда». Он начал перечислять, и перечислял по делу.

— Первое. Вена тоньше и слабее артерии, ее стенка не рассчитана на артериальное давление. Второе. В вене клапаны, они стоят против тока. Третье. Шов на сосуде такого калибра затромбируется, и вся работа пойдет насмарку в первые же часы. Четвертое. Огнестрельная рана нестерильна, какой бы чистой она ни казалась. Пятое. При нагноении шов разойдется, и тогда подполковник истечет кровью за минуты, среди ночи, раньше, чем добежит дежурный. И шестое. Клинического опыта таких операций нет. — Он помолчал. — Каррель? Я читал его сообщение. Циркулярный шов сосуда. На животных, доктор. На собаках.

— Шов Карреля, — подтвердил я. — Три держалки, просвет растягивается в треугольник, между держалками тонкий непрерывный шов. Только вместо соединения двух концов будет вставка из вены. По каждому вашему пункту у меня есть ответ. Стенка вены под артериальным давлением держит и постепенно утолщается, это показано на тех же собаках. Клапаны мешать не будут: отрезок вены мы перевернем, вошьем обратным концом, и клапаны лягут по току крови. Против тромбоза: концы иссекаем до здоровой стенки, внутренние оболочки сопоставляем точно, шов тонким шелком, просвет перед последними стежками промоем теплым физиологическим раствором. Про нестерильность вы правы, и поэтому рану мы обработаем так, как обрабатываем у себя в бараке: иссечем все размозженное, уберем сгустки и волокна ткани, а сосудистый этап проведем отдельным чистым набором, прокипяченным отдельно от всего остального. И сосуд закроем живой мышцей, а не оставим под кожей у пулевого канала.

— А опыт? — спросил Вельский. — Опыта вы тоже накипятите отдельным набором?

— Опыта нет ни у кого. Он появится у того, кто сделает первым.

— На подполковнике Генерального штаба эксперименты предлагаете делать?

— На человеке, который иначе останется без ноги. — Я положил ладонь на стол. — Леонид Аркадьевич, я не обещаю, что вставка не затромбируется. Я говорю другое: сейчас еще есть возможность вернуть ноге прямой кровоток. Через сутки этой возможности, скорее всего, уже не будет. Мышца голодает сейчас, пока мы разговариваем.

Сазонов, который все это время молчал и переводил взгляд с меня на Вельского, снял очки.

— Если вставка не заработает? Что тогда?

— Тогда перевяжем артерию снова, и Бакаев останется ровно в том положении, в каком лежит сейчас. Что мы добавляем к его рискам: наркоз, возможность повторного кровотечения и нагноение после расширенного вмешательства.

— И смерть от аррозивного кровотечения через неделю, — сказал Вельский. — Если нагноение дойдет до шва.

— Да, — сказал я. — Это правда, и я от нее не отказываюсь. Риск остается. Я его не прячу.

Сазонов надел очки обратно.

— Так, — сказал он. — Ученый спор я выслушал, благодарю обоих. Только решать его будем не здесь. Нога не моя и не ваша. Нога подполковника Бакаева, и риск тоже его. Он в сознании?

— В сознании, — сказал Вельский. — Слаб, но в полном рассудке.

— Тогда идемте и спросим. Втроем. Остальные, господа, по местам, совещание окончено.