— Четыре. Может, пять.

Ли подумал. Считать он умел, и, судя по всему, счел мою заминку хорошим признаком: человек, который обещает завтра, либо врет, либо не понимает, о чем его просят.

— Пять дней, — сказал он. — Пиши по-русски, чисто, чтобы читать. Бумагу отдашь Игнату.

— Сколько мне за это будет?

— Останешься доволен.

— Это не цифра.

— Цифры будут потом. — Он впервые чуть-чуть двинул углом рта, и с рубцом это вышло нехорошо. — Ты еще ничего не сделал. Сделаешь — будут цифры.

— Меня устраивает.

— Хорошо. — Ли встал. — Ешь, пей. Хозяин угощает.

— Спасибо, я не голоден.

— Как хочешь.

Он вышел, не подав руки и не попрощавшись.

Я допил чай в одиночестве. Потом еще посидел, потому что вставать сразу после ухода такого собеседника было бы похоже на бегство.

Черепанов ждал меня в зале, за ширмой, у стола, на котором стояли миски. Он ел, обстоятельно и молча, и, увидев меня, кивнул на свободный табурет.

— Садись, доктор. Пельмени тут варят с бараниной и с зеленью, я таких нигде больше не ел.

— Мне сказали, что я могу идти.

— Идти ты можешь. А уходить голодным нельзя, тут это обидно. — Он подцепил китайской суповой ложкой пельмень и посмотрел на меня поверх него. — Ты полчаса просидел. Это много. Иные выходят через десять минут и потом полгода ждут второго приглашения.

— А иные?

— А иные вообще не выходят. Ешь.

Я сел и стал есть. Пельмени действительно оказались отличные.

* * *

Глава 18

Черепанов доел первым, положил ложку поперек миски и поднялся. Платы с нас никто не спросил, и мы не оставили ни монеты. Хозяин угощает, поэтому совать деньги, наверное, не стоит.

Пальто и котелок мне вынесли из-за ширмы, и тот же немолодой китаец в ватной куртке открыл перед нами обе двери тамбура. На улице после теплого зала мороз взял за лицо сразу. Черепанов поднял воротник и коротко свистнул. Из-за угла выехала повозка, крытая циновками, на полозьях, и встала у самого спуска. Возница даже не повернул головы.

Мы забрались под циновки и поехали. Было темно, мелькали редкие фонари. Фуцзядянь кончился так же незаметно, как начался: иероглифы на вывесках сменились русскими буквами, потом пошли заборы и лабазы.

Мы не разговаривали. Повозка свернула раз, другой, прошла тихими улицами, где фонари стояли редко, а заборы высоко, и остановилась. Черепанов отогнул циновку.

— Тебе сюда. Дальше сам.

Я слез. Полозья скрипнули, и повозка ушла в темноту. Знакомая калитка, знакомый двор. Я постучал в дверь: два раза, потом еще раз. Открыл тот же человек, молча пропустил меня в сени и кивнул на дверь.

Ракитин сидел за столом. Самовар горячий, пепельница была полна, а рядом с ней лежали часы крышкой вверх.

— Живой, — сказал он вместо приветствия. — Садитесь, рассказывайте. Все подряд, с той секунды, как вошли, и ничего не пропускайте. Что говорили, что говорили вам, кто где сидел, что пили, куда смотрели. Мелочей в этом деле не бывает.

Я рассказал. Про полуподвал за войлочной дверью и зал, которому место на Невском, а не в Фуцзядяне. Про ширмы, птиц под потолком и прислугу, которая подходит по взгляду. Про заднюю комнату без окон. Про Чжао: как наливал чай дольше, чем нужно, как расспрашивал про город, про европейскую медицину и про нож, как вывел разговор на деньги и как я ответил, что хочу взять столько, чтобы больше не брать. Про то, как он дважды опускал веки, когда ответ ему нравился, и как ушел, сославшись на дела, оставив вместо себя Ли. Про самого Ли: рубец через бровь, разбитые костяшки, русский грубый, но ясный. И про задание. Список офицеров, которые лежат в госпитале. Кто, чин, полк, рана и куда поедет: в часть, в тыл или в Россию. Всех. Срок я выторговал пять дней, сославшись на то, что служу в гнойном и к офицерам мне нужно ходить по делу, а не просто так. Плату Ли не назвал: сказал, что цифры будут, когда будет работа.

Ракитин слушал не перебивая. Только раз, когда я дошел до предложения брать опиумом, морфием или женщинами, он поднял глаза от стола и насмешливо посмотрел на меня.

— Вы взяли деньгами.

— Я взял деньгами. Точнее, пока еще не взял.

— Правильно. — Он кивнул. — Деньги это просто деньги. А наркотики и женщины со временем сами становятся хозяевами. Дальше.

Когда я закончил, он какое-то время сидел молча и барабанил пальцами по столу.

— Полчаса, — сказал он наконец. — Для первого раза это не просто хорошо, доктор. Это почти неприлично хорошо.

— Может, Чжао было скучно.

— Ему всегда скучно. Таким людям скучно от рождения, поэтому они и лезут наверх. — Ракитин закурил. — Теперь про задание. Помните, я вам говорил: первое поручение будет пустое, и его надо сделать хорошо. И вот оно, первое поручение. Список лежачих офицеров войны не выигрывает и не проигрывает. Половину этих сведений (а то и все) их люди могут собрать сами, так или иначе, и в этом вся соль.

— Проверка.

— Проверка, — согласился он. — Причем двойная. Первое: сделаете или нет, в срок или нет. Второе: соврете или нет. Список, который вы принесете, они сверят. Поэтому список будет настоящим.

— Даже так?

— Целиком и полностью. — Ракитин выпустил дым к потолку. — Я его вам достану. Из канцелярии, со всеми чинами, полками и диагнозами, и с эвакуационными назначениями. Вы его перепишете своей рукой, начерно, с помарками, как пишет человек, который собирал это по кусочкам в разные дни. И отдадите Черепанову.

— Хорошо, — сказал я. — Ли так и говорил — напишите.

— Им не список нужен, доктор. Им нужна бумага, исписанная вашим почерком. Это ошейник. С той минуты, как она у них, вы человек, который передал неприятелю сведения о русских офицерах, и бумага это доказывает. Захотите соскочить, бумага ляжет куда следует.

— Утешительно.

— А я вас не утешать позвал. — Он стряхнул пепел. — Ошейник надевают на собаку, которую собираются кормить. Это, если хотите, хороший знак. И потом, страшного в этой бумаге немного. А на кону у нас вещи покрупнее сорока фамилий.

— Когда будет список?

— Дня через три. Раньше не обещаю: доставать надо так, чтобы ни одна канцелярская душа не заметила, что ведомость кто-то читал. — Он поднял палец. — И вот что важно. Список списком, а ноги ваши должны его добывать у всех на глазах. Ходите к офицерам. В офицерское отделение, в чистую хирургию, куда сумеете. По делу: консультация, перевязка, что угодно, вы врач, повод найдете. Санитары должны видеть, что доктор из гнойного зачастил по палатам.

— Понял.

— Ну и славно. — Он еще раз посмотрел на часы, щелкнул крышкой. — Второй час. Вас отвезут. Ложитесь спать, доктор, и спите спокойно, у вас это, я знаю, получается при любых обстоятельствах. Завидное свойство. В нашем деле оно дороже храбрости.

Довез меня тот же человек, на тех же санях, и за всю дорогу опять не сказал ни слова. Идеальный собеседник.

Двор спал. В окнах лавки темно, у Ковалева наверху темно, и за дверью напротив моей ни света, ни звука. Семен спал. Я сам велел ему не дожидаться меня, если задержусь, и он выполнял это, как выполнял все: точно и без вопросов. Заглядывать к нему я не стал.

Я поднялся к себе, растопил печь, разделся и лег. И вот тут, в темноте, пришло то, что весь вечер стояло за плечом и ждало своей очереди.

Список — это мелочь. Ракитин прав: сорок фамилий никого не убьют. Но мелочь потому и мелочь, что за ней стоит очередь. Сегодня фамилии. Через месяц спросят, например, про поезда: какие приходят, что везут, сколько раненых, а по числу раненых умный человек считает потери не хуже штабного. Потом спросят про склады. Потом про людей: кто из офицеров пьет, кто в долгах, кто болтает лишнее. А потом однажды попросят такое, от чего не отмахнешься. И торговаться будет поздно, потому что бумага с моим почерком уже будет лежать у них в надежном месте.